Юля Тихая – Откупное дитя (страница 7)

– Батьку твоего как зовут?

– Славко, – это мне грач подсказал.

– А старосту вашего?

– Меркодий…

– За ведуном куда послал?

Этого грач не говорил, но я легко придумываю сама:

– У нас в бору живёт один…

– Почему не в скит?

– Не знаю…

– Ну, ладно.

Мне снова стыдно, но стыдно так давно, что это уже ощущается плохо. И когда волхв заводит меня в маленькую дверку, а за ней – утопленная в земле жаркая кухня, где суровая женщина в строгом чепце выдаёт мне пару лучин, кружку молока и толстый кусок хлеба, я только лепечу что-то благодарное.

– До утра на чердаке поспи, – говорит волхв, показывая на шаткую узкую лесенку. – Утром отправим к вам кого, поможем, если ведун не доехал. И тебя до дома проводят.

– Спасибо, – сердечно говорю я и пытаюсь залиться слезами, но получается только всхлипнуть. – Я молиться за вас буду!

– Вот уж лучше не надо.

Волхв подталкивает меня к лесенке, и я, напоследок глубоко поклонившись, взбираюсь по ней на чердак. Это длинная комната под скошенной крышей; темноту разбивают только два блёклых пятна от окошка в торце здания. Вокруг громоздятся неясные кучи каких-то вещей.

Я протягиваю руку наугад, ладонью пробегаю по линиям и соображаю: это составленные друг на друга лавки, а за ними – какие-то тюки с тряпками. Богато живут в ските!

Пыль щекочет нос. В светлых пятнах – голый пол, только слева в одно из них влезает какой-то широкий рулон. Я трогаю его рассеянно; жёсткий и колкий, вроде сплетённого из соломы коврика. А потом с содроганием замечанию: окно одно, а светлых пятен от него – почему-то два!

Многого можно ожидать от скита, и у меня душа падает куда-то в пятки, скукоживается там испуганно. Но загадка отгадывается легко: чуть в стороне стоит, отражая свет, тяжёлое крупное зеркало.

Я никогда не видела таких больших зеркал. У нас на всю заимку их было всего три, серебряных, каждое с ладошку размером. Одно купил староста, другое принесла в приданом невеста, а третье оставил при мне ведун, когда наказал чесать волосы и научил матушку, что над ними шептать. А это зеркало в дюжину раз больше.

Я заглядываю в него – и, зажав рот ладонями, отшатываюсь.

Зеркало молчит. Нечисть из него не лезет, никто не бежит через весь двор с мечом наперевес. Тихо и темно, только клубятся тени.

Я заглядываю ещё раз, а внутри отражается всё то же: низкая пухлая девица, такая страшная, что на неё смотреть больно. У девицы толстый красный нос, налитый, как слива, и жидкие светлые волосы, коса от силы в палец толщиной. Глаза косят, щёки впалые, зато подбородков сразу четыре штуки, жирных и уродливых. Под губой огромная бородовка, из которой торчит курчавый чёрный волос. Под рубашкой у девицы дряблое пузо и сгорбленные плечи, ногти на руках жёлтые и скрюченные, а одна нога у неё короче другой.

Я потрясённо поднимаю руки к лицу, и девица в зеркале повторяет мой жест. Мои ладони маленькие, мозолистые, под ногтями грязь – обычные руки, как у всех. А у девицы на всю левую руку красное пятно рожи, бугристое и шелушащееся.

– Забери рожу из моего тела! – шепчет голос дедушки Мака.

Я озираюсь испуганно, а другой голос, девичий и высокий, смеётся:

– Забери мой голос визгливый, чтобы мужу я пела сладко и нежно…

Это говорит моя сестрица, и я зову тихонько:

– Марька?

– Забери мою неловкость, – гудит в темноте голосом брата.

– Забери жирное брюхо…

– Забери глаз косой и невидящий…

– Забери клятую бородавку!

Я обнимаю себя руками, и девица в зеркале обнимает себя тоже. Рыжие кудри лезут мне в лицо, а её худая коса кажется сальной и мерзкой, будто крысиный хвост. Это что же, я вижу здесь всё, что забрала?

От этого дурно и хочется кричать.

Не так и страшно, если у тебя визгливый голос. Можно привыкнуть, говорить потише и помягче, не голосить даже от больших чувств. Даже если мужу петь и не станешь, ему танцевать можно, гладить мягкими ладонями любимые плечи, смотреть лукаво, рубаху сбросить – и чтобы пышные волосы рассыпались по высокой груди.

Не так плоха бородавка; мало ли у людей бородавок, всякое бывает. Волосину можно подстричь, привыкнуть, считать своей милой особенностью. Если улыбка добрая, а лицо румяное, легко забыть о бородавке.

Да даже рожа – рожу у ведуна заговорить можно. А что и как заговаривать, если ты вся целиком состоишь из всего дурного и поганого?

И какая же я настоящая – та, чьи рыжие кудри чесали русалки, или вот эта?

– Нет, – шепчу я, – нет!

Там же не только некрасивое – там ещё жучки, худая крыша, пьянство, лиходейство и богохульство. Там ещё то, что дядька Жор гулял от тётки Катки налево, покуда та не надела ему на голову горшок и не треснула сверху оглоблей так, что теперь дядька Жор только и умеет, что пускать ртом пузыри. Там то, что у бедняжки Зуны в утробе четыре ребёночка умерло, и то, что Данко прогневал Отца Волхвов, и то, что Шаньку погубила русалка. Я забрала это всё, всё теперь моё, полные руки!

Исправит ли это всё благодать? Или она – как там грач сказал – сделает меня «немного лучше», но всё, что я взяла, так при мне и останется? И что за жизнь у меня будет с этим грузом, куда я его принесу?

Я стискиваю кулаки и заставляю себя отойти от зеркала. В груди тяжело, как будто дым из печи не вышел и отравил собой дом. Слышно, как в кухне гремит утварью та строгая женщина, и как кто-то беседует.

Я сажусь прямо на пол, приваливаюсь боком к лавкам и рассеянно ковыряю ногтём пятно на рубахе. Нужно дождаться только, чтобы все внизу ушли. Ещё недавно я думала: «лишь бы не уснуть», – а теперь знаю точно, что и глаз сомкнуть не смогу.

Внизу гремит: похоже, кто-то уронил посуду. Я напрягаю уши почти до боли и вдруг слышу, как тот волхв, что выговаривал мне за упокойную молитву, говорит:

– …не то что-то.

– Думаешь, мавка?

– Не похожа на мавку, но лесная девка, дурная. На огонь прибежала.

– Огонь? Какой такой огонь?

– В том и дело, что волховской. На башне, сказала, огонь увидела. Непростая девка, не то с ней что-то, но не нечисть. Поутру покажем её Длинноносому, может, он почует лучше.

– Ну, хорошо. А что…

Здесь их голоса заглушает звук отодвигаемых табуретов, а затем и шагов. Идут не двое, что говорили, а трое, словно третий всё время сидел там и молчал.

Волховской огонь! Это что же – я не должна была его видеть? А казалось, пламя как пламя, обыкновенное. Ничему с этими волхвами нельзя верить! Ничему и никому верить нельзя: ни ведунам, ни грачам, ни зеркалам даже.

А хлеб в ските невкусный.

Вкусный или не очень, но краюху я съедаю со всеми крошками. Молоко густо пахнет козой и жирное, с плёночками, и его я выхлёбываю тоже до последней капли. А потом, воровато оглянувшись, прислушавшись с затихшей кухне и убедившись, что на чердаке совсем одна, принимаюсь колдовать.

✾ ✾ ✾

Грач объяснял недовольно, что то, чему он меня учит – не совсем колдовство. Колдовство – это дурное всякое, когда человек берёт силу внутри себя и делает ею поганые вещи. А ведуны и ведьмы не совсем чтобы колдуют, они только знают, как сделать так, чтобы внешние силы, те, что вокруг, тебя слушались.

В силах я не очень понимаю, но то, чему научил меня грач, оказалось несложным. Всего и нужно, что лучина и кусок тряпки.

– Работает только облачной ночью, – наставлял меня грач. – Как только солнце или луна покажутся хоть краешком, тени придут другие, природные. Они сами по себе, а так просто можно договориться только с теми тенями, которые сделаны людьми. Это послушные тени, с ними легко.

Я выглядываю в оконце. Облака неплотные и высокие, но звёзд не видно, небо густое и мрачное. К тому же – я знаю, – месяц ещё совсем юн.

– Это всё простые тени, – убеждаю себя я и зажигаю вторую лучину.

Ставлю их в один стакан, но развожу друг от друга подальше. Вожу перед ними ладонями, чтобы тени плясали по стене двойные и неверные, и шепчу трижды:

– Как тени расходятся и путаются, так и моя тень пусть спутается с другими тенями.

Потом беру платок в левую руку, правой скручиваю фигуры-тени, а левой резко расправляю за ней платок так, чтобы все фигуры на стене утонули в сером прямоугольнике общей тени. И тогда повторяю три раза:

– Как тень сливается с тенью, пусть и моя тень станет за другими тенями невидима.

Задуваю лучины одну за другой и говорю: