Юля Тихая – Откупное дитя (страница 4)

И объясняет по-своему.

Отец Волхвов, говорит грач – в его хриплом голосе звучит что-то похожее на почтение, – мудр, велик и умеет отличать дурное от хорошего. Он может пожрать самое великое зло из всех, а отрыгнуть за то крошечную каплю добра. Добро не даётся легко, не правда ли, ведьмочка?

Русалки смеются, и я рассеянно киваю. Медные цветы звенят в моих волосах.

Нехорошо это, ведьмочка, дарить божеству то, что тебе самому негоже. Не слышала разве, что на алтарь нужно класть всегда ту ленту, что краше, а в блюдце на погосте насыпать отборного зерна? Не выбирала ты разве для духов самую ровную иглу, не снимала со сливок для домового верхний, самый жирный слой?

Если уж откупаться от сил – это не так делается. Если гневаются на людей силы, силам отдать нужно самое дорогое, самое прекрасное, самое любимое. Не первый крик проклятого ребёнка, а красавицу в самом цвету. Не дитя, что никто не успел ещё полюбить, а верного мужа, на все руки мастера, опору своему дому. То будет жертва, угодная силам, правильная жертва, честная.

А ты – что с тебя силам взять? Что за интерес к тебе силам? Отец Волхвов, может, и заберёт тебя, но не потому, что ты для него откуп, а потому, что ты дурное и греховное. А откуп ты не для него, а для Рода. И люди твои откупились не от Отца Волхвов, а от себя.

Их ритуал держится, пока ты не вернёшься.

– Я не вернусь, – каркаю я и облизываю губы. – Больно надо!..

– Это сейчас тебе не надо, – грач склоняет голову в сторону и переступает по листьям. – А там, кто знает…

– Мне и не будет надо. Ничего такого не надо!

Русалки смеются, а старшая тянет ко мне нежные ладони и гладит по голове. Русалка на голову меня выше, справная, гибкая и сильная, и похожа она не на утопленницу, а на дитя сил.

– У тебя есть проблема, – продолжает грач и косится на меня с издёвкой.

– Мне идти некуда, – соглашаюсь я.

– Ха! Нет, другая. Для своего Рода ты поганая и откуп, а для самой себя ты дурная и проклятая. Чувствуешь разницу?

Я морщусь и вгрызаюсь в губу. Грач говорит так, как будто разница есть, и это я глупая, если не понимаю. Но всё это так странно, что я не понимаю уже совсем ничего.

Грач вздыхает, а потом говорит:

– Встретишь Отца Волхвов – умрёшь.

А русалка подсказывает:

– Насовсем.

Я давно знаю, что должна умереть. Я вчера сидела в жертвенном кругу у мёртвого дуба. Может быть, я и умерла, а грач и русалки – всего лишь мне кажутся?

– Если хочешь жить, – важно говорит грач, не понимая, о чём я думаю, – тебе нужно успеть кое-что, пока ты от него убежала.

– Убежала? Но разве же можно от Отца Волхвов – убежать?

– Вот глупая! Афиса, ну почему же она такая глупая?

– А ты не обижай девочку, – грозит пальцем старшая русалка.

– Я-то? Ох и намучаюсь!.. За что мне это, вот за что, Афиса, за что?

– Ты будто не знаешь…

– Ша! Эй, дурочка, как там тебя. «Разве ж можно убежать». А сейчас ты, по-твоему, что делаешь?

– Я.. Но…

Я сперва хмурюсь, не понимаю. А потом вскакиваю на ноги:

– Ты! Ты, да ты же!.. Ты меня что – украл?!

– Чего?!

– Ты меня украл! Я думала, я-то думала ты мессир! Посланник сил, ведёшь меня… куда там надо! А ты меня украл, и теперь я ещё хуже, чем была, и теперь… ах ты погань, да я тебя!..

Я бросаюсь на него, как кидаются на козу, что вредительствует в чужом огороде. Козы – хитрые твари, лукавые. Говорят, козы учились у лесной нечисти, оттого на крыши лазают и обманывают. Чтобы поймать козу, нужно идти мимо, будто совсем и не к ней, а потом метнуться и схватить её за рога изо всех сил.

Увы: грач куда быстрее козы. Грач перелетает на плечо русалки и раскатисто, обидно смеётся.

– Ну какая же дурочка!..

– Ты девочку на обижай, – журит его русалка. – Нехорошо это.

– Да ты!.. Да ты, да я же, а ты!..

– Я тебе даже откуп дал, – надменно говорит грач. – Всё, как попросила.

Я сплёвываю и сажусь, скрещивая руки на груди. Грач пушится и продолжает всё так же самодовольно:

– Ты дурная и проклятая, попадёшься Отцу Волхвов – умрёшь. Но для таких, как ты, есть лекарство, от него станешь чище немного. Будешь лучше, и Отец Волхвов не захочет тебя взвешивать. Всего и нужно, что один кувшин благодати. Одного кувшина нам будет довольно.

– Одного… кувшина?

– Одного.

Я таращусь на него, будто он на моих глазах отрастил человечьи ноги и побежал на них, хлопая крыльями.

Благодать делают волхвы, кроме них этого никто не умеет. Они собирают людские молитвы, тени добрых дел, капли любви и детский смех, выливают их в огромный плотно закрытый чан, где они кипят три раза по три года. То, что получается, похоже на густой пар, и его волхвы осенью запирают в дубовых бочках. Зимой эти бочки купают в ледяной реке, а по весне открывают и разливают из них благодать.

Когда младенчика несут к волхвам, ему на лоб роняют каплю благодати. За эту каплю родители платят десятую часть от всего, что у них есть в кладовой. Хороший ведун держит при себе фиал с благодатью и может перелить её из стакана в скакан над умирающим полем, и того, что подхватит ветер, достаточно, чтобы любое зерно колосилось пышным золотом. Знахарь покупает у волхвов благодать, и за каждый флакон отдаёт три года собственной жизни.

Нет ничего могущественнее и прекраснее благодати. Один лишь её запах приносит земле процветание, одна капля бережёт человека от нечистых сил, одного крошечного глотка достаточно, чтобы поднять с постели умирающего. У знахаря, что приезжал в нашу заимку, фиал был меньше детской ладони размером, и он берёг его пуще собственной души. А кувшин… кувшин?!

– Ты с ума сошёл, – наконец, говорю я. – Так не бывает.

– Она всё-таки дурочка, – жалуется грач русалке. – Не бывает!.. Ты просто ещё глупая девочка и не понимаешь. Жила в своей дыре и не знаешь!

Я снова скрещиваю руки на груди и вздыхаю. Сам он дурак, честно говоря!

– Это в вашей дыре, – снисходительно продолжает грач, – благодати видели половинку мелкого фиала. А у волхвов знаешь её сколько? У них полные подвалы благодати. У них склады с благодатью, огромные залы, в залах десятки шкафов, в каждом шкафу десятки полок, на каждой полке десятки бутылок, и все с благодатью! А разливают благодать из бочки по кувшинам, и эти кувшины стоят, никому не нужные.

– Но если одна капля поднимает умирающего…

– Так и грехов в тебе не на ложку.

Тут он прав. Во мне много грехов. Во мне грехи целого Рода, все их пороки, всё негодное и дурное.

– Хорошо, – наконец, говорю я. – Мы придём к волхвам, и что же, они просто так дадут мне целый кувшин? За него, наверное, придётся отдать не три года, а всю жизнь целиком!

– Они и за годы не дадут, – отфыркивается грач. – Мы так возьмём.

– Так?.. Погоди, то есть, в смысле, ты предлагаешь её украсть?!

– Ну да. А ты как думала?

Я хватаю воздух ртом, а русалки снова смеются. Младшие плетут друг другу косы, плетут и потом расплетают, а старшая стоит над ними и смотрит на нас всех с умилением. Ветер треплет её длинные волосы.

– Так нельзя, – бормочу я. – Мы не можем…

– Конечно, можем. Ты зайдёшь к волхвам, наговоришь ерунды, поставишь там для вида свечку, а потом возьмёшь кувшин и вынесешь, я научу тебя, как. Всего и делов! А благодати у них – хоть залейся, они и не заметят.

– Но это ведь плохо. Воровать – плохо! Нет, нет, так нельзя, это большой грех, и Отец Волхвов…

– Ты ведь и так порочная, – подначивает грач. – Одним грехом больше, одним меньше! А ты и так гнилая и дурная, Отцу Волхвов на один укус, сама говорила. Разве есть в тебе совесть?

– Нету, – соглашаюсь я.

То, что шевелится у меня внутри, никак не может быть совестью. Это, наверное… не знаю, что такое.

– Я тебе помогу, – щедро обещает грач. – Это совсем несложно. Ты коснёшься благодати и станешь как все. Будешь свободна, понимаешь? Хочешь – налево иди, хочешь – направо! Хочешь – песни пой, хочешь – ещё чего делай, как хочешь, так и будет! Всего-то и нужно, что кувшин благодати. Или чего ты, трусишь, что ли?