Юля Тихая – Долгая ночь (страница 81)

Были бы мы счастливее, если бы я осталась? Были бы мы лучше?

Вердал остался бы просто медведем, и какие-то люди, невольные участники страшных экспериментов, были бы живы. Трис никогда не уехала бы одна в зимний лес, чтобы убить свою судьбу, и Конрад был бы жив, — или, может быть, Трис набралась бы решимости выпить что-то из аптекарских запасов и уснуть навсегда.

Но вот в чём дело, — всего этого уже не случилось; оно осталось там, в несбывшемся, и о нём нет больше смысла думать. Всё, что я могу, — это бросить туда последний, прощальный, взгляд, и идти дальше, и быть дальше, и жить дальше, оттуда, где я есть сейчас.

Да и могло ли быть по-другому? Или всё это было кем-то предсказано, — оракулом ли, Полуночью ли, или логикой причин и следствий?

— Сделай что-нибудь, — тихо попросила я улыбающуюся в окно луну.

Но она, конечно, молчала.

— Ты свободна теперь, — повторил Арден назавтра, когда я предложила ему почитать.

Я посмотрела на него поверх книги и ничего не сказала.

— Ты больше не моя пара, — с нажимом сказал Арден. — Ты можешь больше меня не любить. Выбирай, что захочешь.

— Я свободна, — согласилась я, стараясь говорить так, чтобы не дрожал голос. Внутри меня что-то тряслось. — Я выбираю. Тебе не нравится?

— Ты можешь забыть меня, — упрямо сказал Арден.

И я вдруг вспылила:

— Если бы это случилось со мной, ты бы забыл?

А он вдруг широко улыбнулся из-под повязок той самой улыбкой, от которой меня щемило сердце:

— Я романтичный дурак. Это не считается!

Потом мы целовались, — точнее, я нежно целовала его в ухо, потому что арденово лицо пока очень затруднялось шевелиться, и после попытки улыбнуться он ещё долго аккуратно ощупывал скулы и челюстной сустав.

Я всё-таки читала ему вслух, и он задремал, до боли вцепившись ладонями в моё предплечье. А вечером вдруг сказал:

— Мне очень страшно.

Я склонила голову и легонько погладила его по руке.

— Мне очень страшно, что лис — это всё, чем я был. И что без него я не нужен ни тебе, ни… никому. Что сейчас ты просто… помнишь мой запах.

— Ты пахнешь домом, — тихо сказала я.

Я не знала, что ещё ему сказать.

И когда загневалась, ворочаясь под кожей, кровь, Арден заявил твёрдо:

— Я уеду.

Он действительно уехал. Пассажирские пароходы ходили по зиме с большими перерывами, и Арден решил отправиться поездом до моря и дальше по прибрежной трассе и К-5 в столицу.

Я не хотела, чтобы он уезжал. И вместе с тем, мне и правда не хватало воздуха и остановиться на минутку, чтобы обдумать хоть что-нибудь.

Был солнечный, по-зимнему тёплый день, и над городским вокзалом висела влажная сизая дымка. Скоростной поезд из предгорий задерживался; зал ожидания гомонил раздражёнными пассажирами и неразборчивыми объявлениями по громкой связи.

Арден весь, кажется, облился туалетной водой, и от этого мне ужасно хотелось чихать, но я всё равно цеплялась за него и касалась, касалась, касалась.

— Я обещал не искать встреч, — серьёзно заявил он мне, когда голос крови нельзя уже было игнорировать. — Я так и сделаю. Но ты, если захочешь… позвони.

Он отдал мне рабочую визитку, и я так боялась её потерять, что заучила, кажется, наизусть.

Всё было сказано, и молчание выходило каким-то неловким и странным. Я всё время пыталась придумать хоть что-нибудь, натыкалась на его мягкую улыбку, — и замолкала.

Наконец, подали поезд, и толпа хлынула потоком из огромных дверей на перрон, разделяясь на ручейки-вагоны.

— Обязательство выполнено, — тихо произнесла я на изначальном языке.

— Так.

Потом мы молчали, держась за руки, и наблюдали вместе, как вокзальные часы отмеряют оставшиеся нам минуты неслышным ходом огромных стрелок. Я смотрела нервно, как расходятся по купе люди, а Арден всё стоял и стоял, улыбаясь моей тревоге; и лишь когда путевой в хвосте поезда взялся за красный флаг, неловко коснулся губами моей макушки и заскочил в вагон.

Поезд дунул в голубое зимнее небо серым дымом, заговорили железом колёса, и он уехал. А я осталась на перроне, унимать колотящееся сердце, — и выбирать.

__________

История Кессы и Ардена подходит к концу: впереди один только эпилог. История Крысиного Короля продолжится в следующей книге этого цикла. Она называется "Хищное утро", и её начало уже выложено на моей странице; это довольно мрачная история про замшелые колдовские традиции, странные мифы, правильную магию и, конечно, про любовь.

Спасибо, что были с героями всё это время! Буду очень рада вашим комментариям <3

p. s

Мне понадобился год, чтобы убедить его попробовать.

Он отшучивался; резко менял тему; обижался; угрожал защекотать до припадка и сбросить с пирса в ночное море, — но всё было зря: я настаивала, и я настояла.

И вот теперь я стою у телефонной будки, чуть поодаль от шумной группы взволнованных родителей, зябко кутаюсь в шерстяной платок и стараюсь держать лицо. А Арден разувается, бросает сапоги среди сотен других сапог и поднимается по ступеням городского Храма.

Там он оглядывается последний раз и неловко машет мне рукой.

Его рыжую косу видно издалека, а широкие двери распахнуты сегодня настежь, — и поэтому я вижу, как он кланятся гобеленам, пьёт из медной чаши в руках Принцессы Полуночи и становится сотканным из звёзд силуэтом.

Небо над нами горит тысячей цветных огней, и где-то там, среди воздушных призраков-зверей, бежит и его новая судьба.

Тогда, зимой, я прождала — как он и хотел, — чуть больше месяца; но из них едва ли минуту верила, что это хоть что-то изменит. Может быть, у нас и получилось всё глупо; может быть, я и бежала от него сама; может быть, это ввинтившийся в основание черепа запах, помутнение, порочная связь, — но он был частью моей дороги, и моё глупое сердце не хотело больше никого другого.

Над Огицем мягкой южной оттепелью завис коварный февраль, чтобы уже к утру заковать смягчившиеся сугробы в тяжёлые ледяные панцири, а я вертела в руках визитку, толклась в длинной очереди перед кассой междугородней телефонии и нервно грызла губы.

Я позвоню ему, и скажу… что я ему скажу?

И что он ответит? И готова ли я услышать в его голосе скучающую вежливость вместо привычной мягкой усмешки? И хочу ли я знать, сколько было в моей глупой любви настоящего, а сколько — воли Полуночи?

Я разгрызла губу в кровь, сама на себя выругалась и только тогда заметила стоящий чуть в стороне стенд с открытками.

Выбрала самую дурацкую, с растиражированным видом на цветные лестницы Огица и пошлой пышной рамочкой вокруг фотографии. И написала:

В городе оттепель.

А больше ничего не придумала.

Так и отправила: адрес, три слова и корреспондентский номер.

Я шла домой тогда весёлая, лёгкая и почему-то улыбалась всякой встреченной капели, — хоть и знала, что уже через несколько часов она станет длинными, хрупкими сосульками, и на каждом доме будет висеть работник с ломом, а все тротуары будут усыпаны хрустким крошевом.

Это ведь прекрасная идея — отправить открытку! Почтовым классом пути до столицы ей — примерно пять дней, и примерно столько же обратно. Всего лишь открытка; и если он не затруднится ответить, это тоже будет ответом, без натужного молчания и вымученных пожеланий дальнейшего счастья.

Через неделю я поняла, что захожу в почтамт три раза в день: с утра, в обед и вечером, шагая с работы. А если мастер, к которому я устроилась, просил задержаться, то бегу на почту — и только потом возвращаюсь.

Через полторы добродушный сотрудник рассказал мне, во сколько приходит почта, и я стала приходить к дверям до открытия. Хмыкая в усы, он всякий раз качал головой и говорил:

— Не могу же я морозить барышню!

И пускал меня внутрь, и ещё полтора часа я болтала с ним ни о чём, пока он разбирал письма, раскладывая их по порядку в большом стеллаже «до востребования».

— Наверное, он не напишет, — потерянно сказала я на третий день.

— А ты ему позвони.

— Я не бегаю за мужиками! — возмутилась я.

А потом села на лавку для посетителей и плакала, зло размазывая слёзы по лицу.