Юля Тихая – Долгая ночь (страница 75)

Арден поцеловал меня в уголок губ, и я потянулась ему навстречу, закинула руки на плечи.

У него мягкие губы, тёплые, чуть влажные, и когда он целует, подо мной немного раскачивается пол, будто ноги не могут решить — стоит ли меня держать. Мне хочется быть рядом с ним, дышать им и врастать друг в друга; мне хочется, чтобы что-то о нас было правдой, и хоть в чём-нибудь — хотя бы в этом — Полуночь действительно не ошиблась.

Руки вольно прогулялись у меня по спине и снова зарылись в волосы. Я привстала на носочки, раскрываясь поцелую и ласке, взялась пальцами за ворот его рубашки, и почему-то решилась.

— Подожди минутку, — попросила я, отстраняясь.

И потянула наверх тесный свитер.

— Вообще-то, я мог бы раздеть тебя сам, — рассмеялся Арден.

Я не ответила. Отбросила свитер в кресло, зажгла лампы над столом, расстегнула верхние пуговицы платья и вытянула через ворот, через голову, шнурок с артефактом.

Он лежал у меня на ладони — тёплый медный круг с мягко сияющими камнями. Вырезанные в металле знаки, щербатые и знакомые пальцам до последней чёрточки; истрепавшееся пёрышко и маслянистая бусина окаменелого дерева, к которой я цепляю слабую смесь ароматов, чтобы не пахнуть совсем уж пустотой; стеклянная капсула с заводской меткой, в которой плещется чужеродной волной ртуть; манящий забытым волшебством чароит, едва заметно светящийся изнутри фиолетово-лиловым и отмечающий собой двенадцать часов. Знаки казались грязными, тёмными от многократно пролитой на них крови, и пахли сонной тишиной, в которой скучала моя ласка.

Мне всё равно придётся надеть его завтра. Я ничем не рискую. Даже если я совсем потеряю голову, я не останусь навсегда одурманенной.

Но, по правде говоря, это было не больше чем формальностью; по правде говоря, мне просто не было страшно.

Я глянула на Ардена. Он смотрел на меня, замерев и как будто не веря.

— Достаточно, — прошептала я артефакту.

И камни погасли.

Запах пары ни с чем нельзя перепутать, — это я знала раньше, чем услышала его на заснеженном, залитом колючим зимнем солнцем лугу. Пара становится твоей судьбой, разделённой на двоих дорогой, продолжением тебя.

Пара пахнет домом, какого у тебя никогда не было. Пара пахнет несбывшейся мечтой; норой, в которой ты пережидаешь дождь; прелой листвой древнего Леса; огнями святилища Полуночи, где связали ваши судьбы.

Ты состоишь из этого запаха — чужого и такого родного, пронзительного и почти не ощутимого, ввинчивающегося в лёгкие и уютно свернувшегося в горле. Он пьянит, и хмельной дух наполняет счастьем и желанием быть.

Я дышала им, — пока неловко, украдкой, позволяя ласке сбросить с себя оцепенение сна, потянуться и принюхаться вместе со мной.

«Это наш?» — как будто бы спросила она, переступив лапками по бревну.

Я неловко пожала плечами.

Арден пах Арденом: Лесом, мужчиной, заклинаниями и немного запретной магией. В нём смешались напитанными летом оттенками щекочущий запах волчьего лыка, пьянящий дух манка над болотным очагом, влажный дух мха на кладбищенских арках. Он пах домом, в который я могла бы захотеть вернуться.

Чем он не пах, — так это сумасшествием.

— Ну как, — слегка нервозно спросила я, — тебе уже хочется на меня наброситься, забыв про предохранение?

— Дурашка, — засмеялся он, чмокнул в нос и снова зарылся в волосы.

Что хорошо в Ардене, — он понимает намёки: хотя пару раз слегка морщил нос на презервативы, сейчас он послушно потянулся за бумажным квадратиком.

Я засмеялась, — легко и расслабленно. Мне было легко с ним, но не так, как бывает легко пьяной; это была та лёгкость, какая ждёт, когда ты окажешься на своём месте. Он целовал меня бережно и вместе с тем постепенно теряя рамки, я ловила его руки и расстёгивала пуговки рукавов, сбрасывала с плеч подтяжки.

Мы так и шли к кровати, не расцепляя объятий. И — хотя я и ожидала чего-то резкого — никуда особенно не торопились: ласкали, целовались и подолгу просто смотрели друг другу в глаза. Я сама потянула его на себя, дразнясь и кусая губы, и, растворяясь в нём, украдкой любовалась крошечными веснушками на сосредоточенном лице; он подхватил меня под поясницу, перевернул нас рывком, а я двигалась на нём медленно-медленно и жмурилась сладко, как кошка.

И потом, когда я снова лежала под ним, прикрыв глаза и пытаясь отдышаться, а он взволнованно заглядывал мне в лицо и пытался о чём-то спрашивать, — я шутливо ткнула его в бок и рассмеялась.

Наверное, я шла сюда столько лет ровно за этим: чтобы научиться быть рядом с ним свободной.

lxxv

В самую долгую ночь небо горит тысячами цветных огней, и с последним лучом догорающего заката из-за ускользающей линии горизонта выкатывается на небо серебряная карета Полуночи.

Она запряжена призраками, в волосах Полуночи — собранная из звёзд корона, и за ней выбегают в чернильную тьму цветные призраки-звери.

Она мчатся там, в вышине, властные и неуловимые, роскошной кавалькадой; они свободны и наполнены силой; они бегут с запада на восток, изо всех сил приближая рассвет.

И однажды — если ты будешь достаточно смел — ты бежишь вместе с ними.

Меня отвезли в храм с самого утра.

Весь Огиц был разукрашен: между столбами тянулись широкими лентами гирлянды, а стёкла в фонарях заменили местами на цветные, узорчатые. В центре перекрыли движение машин, и важный водитель чёрной «Змеицы» махал патрулям пропуском, сияющим печатями.

И вот он, храм — высокий, сложенный из светлого камня и увенчанный массивным куполом. Рабочие споро разбирали леса: окно для Охоты закончили, видимо, только ночью.

Вокруг всё оцеплено, и изо всех углов на меня смотрели недружелюбные, нечитаемые взгляды суровых вооружённых людей. С крыши соседнего здания украдкой махнула рукой Пенелопа Бишиг, — вдоль бортика рядом с ней расселось никак не меньше двух дюжин горгулий; на вершине купола храма устроились спиной друг к другу две совы, мастер Неве и ещё одна, незнакомая.

Чуть вдали разрезал воздух лопастями зависший вертолёт.

Я сняла сапоги, умостила их среди прочих, стянула носки и сунула их в голенище. Встала босой на ледяные ступени, истёртые тысячами ног до меня.

Над огромными дверями, в тени сводов — фрески, цветные и яркие, и на них выложены из миниатюрных плиточек звери. Здесь есть Большой Волк и другие волки, и лисы, и медведи, и мыши, и крысы, и вороны, и даже — так сказала Матильда — ласки, а между ними стоит, подняв руки к небу, прекрасная Полуночь, наместницей которой мне предстоит быть сегодня.

Я поклонилась фрескам, и, хотя положено шептать молитву, промолчала: слова всё никак не складывались у меня внутри.

В самом храме было сумрачно, только из окна в куполе шёл рассеянный белый свет. Все стены увешаны гобеленами со сценами из истории Лесов, но в темноте их не видно; я различала только младших служащих, развешивающих по залу крошечные фонари. Здесь гулко, пусто, и всякий звук поднимался в купол и многократно повторялся в нём.

— Это великая честь, — торжественно сказала женщина, плотно замотанная в храмовую рубаху, и купол разнёс её слова властным эхом. — Это великая честь и большая ответственность, и каждый год мы выбираем Принцессу из лучших дочерей Леса. Действительно ли это ты?

Я совсем не чувствовала себя лучшей. Масштабный и величественный, храм давил меня таинственной, неслышной силой, живущей в этих стенах; что им — моя жизнь, что им — мои глупые чаяния, что им — мои попытки спорить с Полуночью?

— Извините, — тихо сказала я.

Женщина улыбнулась, и голос её смягчился.

— Тебя привела сюда Полуночь, Кесса Данале, ласка из дома белок, дочь медведя и горлицы, дитя вольных дорог. Я научу тебя быть Принцессой.

Она так и не представилась и говорила странно, напыщенно, как будто бы вся состояла из старых храмовых книг, которые пытались в человеческом языке подражать изначальному. Но учила она хорошо, и объясняла понятно, да и не такая это сложная задача — стать на несколько часов принцессой.

Мне объяснили, где стоять, — сановники и мрачный росомаха из Волчьей Службы долго рассчитывали точку, с которой подросткам будет легко взойти на небесную дорогу и которая при том хорошо бы простреливалась. Я терялась в огромном зале, оступалась, нервничала и несколько раз переспросила: что будет, если я встану на шаг левее? — и тогда храмовница, лукаво мне подмигнув, приклеила на выглаженные доски пола маленький кусочек красного скотча.

Ещё мне выдали медную чашу с выбитыми на ней узорами, влив в неё обычной воды, из бутылки.

— Достаточно крошечного глотка, — объяснила мне женщина. — Даже капли. Когда воды станет меньше, к тебе подойдут с графином.

Меня представили Фреру, молодому храмовнику с жгуче-чёрной бородой, будущему ответственному за графин. Всю церемонию он должен был стоять в тени колонн, а иногда подходить ко мне со спины и доливать воду в чашу.

— А как он узнает, что она кончается? — опять заволновалась я от парадности всего происходящего. — Что, если какой-то водохлёб…

Тогда мне показали хитро установленное в нише зеркало, отражающее для Фрера мои руки и чашу в них.

От меня не требовалось ничего особого: только улыбаться и подавать чашу. Неяркий рубин, вокруг которого свернули подготовленные заклинания, прикрепили к метке из скотча; достаточно было наступить на него, чтобы всё вокруг замерло.