Юля Тихая – Долгая ночь (страница 66)

— Да это зашибись! Меня ж бабуля, когда я дверью хлопнула, лишила содержания. Обратно приняла, но денег я у неё брать не стала, вот ещё! И моих хватило бы на ямку в граните, а башня — это серьёзно!

Я промычала что-то восхищённое, и Ливи принялась в подробностях живописать прекрасную похоронную башню.

Колдуны выходят из рода, а после смерти возвращаются в него, — на земном уровне это выглядит так, что у всякого рода есть грандиозный, часто многоэтажный, склеп, где в огромных каменных ящиках медленно разваливаются и тлеют замотанные в многослойные ткани тела. Перед погребением с трупа снимают посмертную маску, а затем аккуратно сбривают волосы и отнимают уши. Всё это хранится там же, на тяжеленном надгробии: маска, коса и заспиртованные уши, и каждую неделю члены рода спускаются в склеп и расставляют покойникам огни. Большинство колдунов выбирают и заказывают и банку, и плиту в весьма юном возрасте, а особым шиком считается походя хвалиться длиной семейного склепа.

Разумеется, когда мы только начинали дружить с Ливи, она показывала фотографии. Это было душераздирающее зрелище, и загадочно блестящие в свете лампадок дохлые уши потом ещё некоторое время казались мне в темноте. Но для Ливи это было действительно важно и, выйдя замуж, она немедленно начала копить себе на пристойный саркофаг.

Так вот, папин склеп, по словам Ливи, хоть и предназначался всего для одного тела, был исключительно парадным. В глубоком подвале был гранитный холл, гробница в золоте и стеклянные плошки с негаснущим пламенем, на уровне земли — открытая колоннада со статуей плакальщицы, а над ней узкий конус башни, увенчанный флюгером и музыкальными пластинами, нежно звенящими на ветру. По крайней мере, так было в проекте; работы ещё шли.

— А дразнила меня! Выпендривалась!.. — Ливи вздохнула. — Такая она у меня зануда.

— Почему же она тебе не сказала?

— Да кто ж её разберёт? Ой, я же давно спросить хотела: если уж ты с этим своим на мази, ты матери-то позвонила?

Я нахмурилась.

— Нет. С чего бы?

— Ну, чтобы она не волновалась.

— Что-то мне кажется, — медленно сказала я, — что уже поздно об этом думать. Давай о чём-нибудь другом, ладно?

— Ладно, — сразу же согласилась обманчиво-покладистая Ливи, но я ни капли не сомневалась: она запомнила. — А я кстати хотела спросить…

Мы болтали почти час, обо всяком своём, девчачьем: Ливи выспрашивала у меня про Ардена, сыпала советами от «опытной женщины», пересказывала сплетни из вечерней школы и упомянула, что заходила к Чабите узнать, как дела, и Чабита, конечно, сердится, но не очень, и вообще отлично обо мне отзывалась. Ещё она всё пыталась вызнать, насколько Арден пал жертвой моих «женских чар» и готов ли он ради меня горы свернуть, — не знаю, где она начиталась про двоедушников такой ерунды, — и не считаю ли я теперь случаем, что свет сошёлся клином на паре?

— Кстати, — чуть запнувшись, неуверенно начала Ливи, — а ты не звонила Трис?

— Звонила, — рассеянно сказала я, — пару раз, только она трубку не берёт. Я подумала, она опять съездила в Кланы и теперь депрессует. А что?

— Да нет, ничего такого, — торопливо заверила Ливи. — Просто подумала, мало ли! Мы соскучились по тебе. Ну и всякое такое.

В её голосе было какое-то странное напряжение, как будто она хотела сказать о чём-то, но не могла придумать, как.

— Вы с ней поссорились? — неуверенно предположила я.

— Нет-нет-нет, — натужно засмеялась Ливи, — ты что! Мы с ней вообще не настолько и близки, чтобы ссориться. С чего бы нам ссориться? Просто давно не виделись. Интересно, как там у неё дела!

Я нахмурилась. Ливи вела себя странно, говорила дёргано и какую-то чушь: с Трис она была даже, пожалуй, ближе, чем со мной, и Трис нередко помогала ей с Мареком. Одно время они даже всерьёз обсуждали, не стоит ли съехаться, но так и не решились.

— Ливи? Всё в порядке?..

— Всё просто супер, — защебетала Ливи, но теперь мне чудилась в этом фальшь. — Слууушай, мне вот всегда была интересно, а когда двоедушники встречают пару, они прям сразу…

И на какое-то время мы снова перешли на обсуждение всяких пошлостей.

Наконец, темы иссякли, и я хотела уже постепенно завершать разговор, когда Ливи вдруг с неожиданным пылом сказала:

— Так хочется наконец увидеться!

— Мне тоже, — я вздохнула, — но ты же помнишь, у Ардена всякая работа, и тут пока непросто… я не могу пересказать в подробностях, но, в общем…

— Неужели же тебя не выпустят даже на один денёчек? Ты же всё-таки не в тюрьме! Мы бы посидели, как обычно, у Бенеры, попили чай с плюшками.

Если я и успела забыть, что Ливи показалась мне странной, то тут вдруг сразу об этом вспомнила.

Бенера была, как все лунные, слегка не от мира сего, и в нашей компании всегда держалась немного в стороне. Если она просыпалась от своего транса, с ней всегда было интересно: она знала кучу разных вещей и рассказывала увлечённо, а ещё потрясающе рисовала. И вместе с тем ей тяжело давалась жизнь в Огице. Бенера считала одежду излишеством, пару раз забывала тело прямо в кафе и почти ни с кем не общалась.

Конечно же, Бенера была очень далека от того, чтобы пить чай с плюшками, — на это были способны только очень, очень ассимилированные лунные. А ещё мы никогда не бывали у неё в гостях; я только знала, что она живёт в обшитой стеклом студии где-то в западной части Огица и, по лунной привычке, называет свой дом друзой.

— Так что скажешь? — напряжённо спросила Ливи. — Соглашайся! Потрындим.

— Ты хочешь что-то обсудить? — с сомнением спросила я.

— Ой, да разве же это телефонные разговоры! Так только, всякий пустой трёп. Хоть посмотрим друг на друга. Я Марека притащу, и я пытаюсь учиться вязать, вяжу ему змею, а она такая страшная, ты бы видела. Приезжай.

— Ливи, мне надо будет обсудить это с Арденом.

— Ну ты обсуди, — легко согласилась она и тут же продолжила с нажимом: — но будет круто, если ты приедешь завтра! Мы как раз хотели пожечь лампадки для папы, это на расстоянии конечно полная ерунда, но ты могла бы тоже… Давай завтра? Ну?

— Напомни адрес, — наконец, решилась я. — А то я помню только, как от остановки идти, а мы, наверное, на машине поедем.

Я не знала даже, есть ли там вообще хоть какая-нибудь остановка, и Ливи было это прекрасно известно, — тем не менее, она никак не выразила удивления.

— О, конечно! Записывай…

lxvi

Была уже середина декабря, и Огиц стоял нарядный, яркий, украшенный еловыми ветвями, лентами и силуэтами зверей. Над большими дорогами здесь и там развесили цветные фонарики; они мигали загадочно и разбрасывали по снегу яркие блики, — жёлтые, красные, зелёные, — и кто-то из прохожих пытался ходить, наступая только на них.

Водитель болтал не переставая про какую-то свою внучку, которой уже в этом году участвовать в Охоте. Арден поддакивал и смеялся, а я сидела на заднем сидении и смотрела, как мелькают за окном заснеженные дома.

Река совсем закрылась льдом, — толстым, белым. Крошечный кораблик полз по ней, разрезая лёд острым носом, и за ним тянулась полоса тёмной воды, как будто кто-то провёл гигантской кистью чернильную линию. На эстакаде выстроились длинной вереницей пустые, потухшие трамваи: видимо, впереди обрыв провода или авария.

Перед храмом у реки тоже очередь, человеческая: разряженные девушки, все как одна в летящих газовых платках и с бархатными лентами в волосах, толпились и гомонили. Вот приоткрылась тяжёлая храмовая дверь, и одна из девушек, словно птичка, взлетела по ступеням, скинула туфли и глубоко поклонилась фрескам. Внутри храмовники зададут ей три вопроса об учении Полуночи, посмотрят на её красоту, послушают зверя и, если сочтут достойной, внесут имя в длинный-длинный список кандидаток. Накануне Долгой Ночи в храме станут жечь свечи и гадать на воде, и одна из девушек будет избрана Принцессой Полуночи.

Это большая честь; девчонки мечтают о короне, когда ещё ходят пешком под стол. В Амрау болтали, что, стоит только зениту дойти до Подножья, и моя дорогая Ара станет Принцессой Полуночи. Потому что Ара была прекрасна; Ара была добра и талантлива; Ара была мастерица и душа компании, а если Ара пела, все собирались под окнами, чтобы её послушать.

Увы, — когда зенит пришёл в Подножье, Ара уже лежала в земле.

Я люблю Огиц; как по мне, это лучший из городов. В двух кварталах от Храма с очередью из будущих принцесс гуляли шумную, яркую колдовскую свадьбу: невеста в традиционном чёрном платье, таком пышном, что оно вылезает краешком за границу тротуара, а жених — в залихватских алых сапогах. Гости все разодеты в яркие ткани и сыплют на пару то чары, то монеты, то лепестки цветов.

А вот и лестницы: к фестивалю их почистили от снега, и вся сопка заблестела расписными плитками. Мраморные статуи блестели лукаво из голых ветвей. Глядели ли из каменных тел глаза любопытных лунных?

— …я всё уговариваю ребят, чтоб ещё годик подождали. Ну а куда там торопиться, скажите тоже? Но мамашка упёрлась, коза. Зато, мол, везти никуда будет не надо!

— Да что бы и не свозить, — легко согласился Арден. — В следующем году ведь, наверное, на побережье будет? Санную трассу сделают прямо в заливе!

— Не, ну так-то поездом туда недёшево выйдет, — недовольно признал водитель. Из резиденции мы добрались служебной машиной до станции, а дальше Арден вызвал такси. — И жить же где-то там надо, и кормёжка всякая.