Юля Тихая – Долгая ночь (страница 6)
— Могу сказать номер два, — я прокатилась подушечкой пальца по борту кружки. — Но, даже не знаю… возможно, тебе не понравится. Посчитаешь, что я меркантильная.
— Если ты думаешь, что я не люблю деньги — тебя дезинформировали!
— В общем, я бы сделала такую маааленькую коробочку… которая сама собой переводила бы слова в заклинания. Со всеми герундиями и конъюнктивами, склонениями и падежами. Чтобы щёлк! И ледяная летучая мышь.
— А не баклажан с глазами?
— Огурец с ушами!
— У него не было пупырышек.
— Ты что, огурцов никогда не видел?
— С ушами?
— Не важно. Это золотое дно!
— Огурцы?
— Да нет же! Переводчик! Только представь: покупаешь артефакт — и становишься могущественным заклинателем. И даже учиться пятнадцать лет не надо!
— Тебя убьют, как только ты заикнёшься о такой разработке, — серьёзно сказал Арден. — И спихнут всё на подлое заклинательское лобби. Скандал, политика, революция. Улицы утопают в крови. И всё потому, что кое-у-кого излишне тонкий художественный вкус!
— Ну знаешь ли, — я сделала неопределённый жест в воздухе. — Это, можно сказать, издержки.
И спрятала улыбку в какао.
Мы болтали обо всяких глупостях: о том, какие бывают преподаватели, о том, почему Амрис Нгье не выстроил свой университет в месте с климатом помягче, и даже о том, когда в Огице всё-таки закончат канатную дорогу. Потом долго размышляли, кем было бы родиться интереснее — колдуном или лунным, а Арден рассказывал что-то уморительно смешное про текущую крышу в доме Волчьего Совета.
— Ты же работаешь где-то, да?
— У Чабиты Ту, — я кивнула. — У неё мастерская на Весенней улице, это за голубым мостом.
Арден помолчал немного, будто сомневался, и всё-таки спросил:
— А много здесь вообще мастерских?
— Штук тридцать, — я пожала плечами. — Может чуть меньше, не знаю. Но тебя, наверное, не возьмут, разве что совсем уж на подай-принеси… у подмастерьев работа в основном с материалами, а у тебя с ними по-моему пока не очень.
— Говори прямо: руки из жопы.
Арден фыркнул, и я тоже рассмеялась.
— Отойду на минутку.
Я сидела у окна, грея в руках пустую чашку из-под какао. Я не многого ожидала от этой прогулки: это Ливи могла сколько угодно язвить про красивое бельё, красавчиков и приятное времяпрепровождение, — а я не великая сердцеедка. Думала, будет неловко, муторно, скучно и немного терапевтично. Для того и пошла: впитывать, что другие дороги — есть, и что те, старые, давно уплыли в густой влажный туман.
Нельзя же всегда быть букой, Кесса. У тебя теперь новая жизнь, так живи её, пожалуйста, как-нибудь так, чтобы не было мучительно стыдно за потерянное время.
И девчонки подначивали: сходи. Он, в конце концов, не кусается (а если кусается — так на то прогулка и в публичном месте, чтобы визжать и звать полицию). Даже если окажется занудой, ничего в этом такого; главное, ты вспомнишь, что так тоже — можно, и найдёшь потом кого-нибудь другого, хорошего и ненапряжного.
Арден не был занудой. А я сама с ним становилась какая-то другая: смешливая, лёгкая, и смотрела на него… словом, как-то не так смотрела. Целоваться, правда, было странно, мокро, неудобно и бессмысленно, — но зачем-то же люди это делают? Может, это просто уметь надо.
В общем, я почти решила повторить этот эксперимент на обратном пути, когда где-то в стороне раздался оглушительный грохот и звон.
Я подскочила на месте, вытянула шею. Вокруг — я видела это краем глаза, — гости тоже повставали, обернулись. Возрастная лунная мгновенно закуталась в свет так, что взгляд с неё соскальзывал сам собой; двоедушник-подросток ощерился звериными клыками, а сквозь жидкие бакенбарды пробилась жёсткая тёмная шерсть.
Грохнуло в середине зала, — там кто-то вскрикнул и затих, потом что-то загремело, заскрипело, снова хлопнуло. Между двумя дверями — судя по табличкам, в гостевой туалет и на кухню, — и теперь между ними разрастался дымный гриб какой-то непонятной пыли. Вокруг как-то бессмысленно суетились официантка и бармен; гости отходили подальше, закрывая лица шарфами; наконец, с кухни вышла массивная женщина в поварском колпаке, велела открыть пошире окна и входную дверь, а потом одним экономным движением подняла с пола корявую конструкцию и прислонила её к стене.
Тут наконец стало ясно: это упал стеллаж, втиснутый в центре зала в декоративных целях. Что-то разбилось, смешалось, и теперь в кафе пахло сумбурно и странно.
Какой-то треск, — и с пола вместе с ещё одним фрагментом стеллажа встал помятый, всклокоченный Арден.
Я запоздало заволновалась, но он не выглядел пострадавшим. На светлой рубашке — фиолетовое пятно, по виду от чего-то вроде варенья; и весь, с ног до головы, усыпан каким-то белёсым порошком.
Я выбралась из-за стола, подошла ближе и поскорее зажала нос ладонью: запах был просто невероятный, к сожалению — в плохом смысле.
— Что это? — мрачно спросил Арден у бармена, явно опасаясь шевелиться. Порошок клубился пыльными тучами.
— Преимущественно мука, — дипломатично сказал тот.
Гости расползались по углам. Официантка принесла распылитель с водой и принялась брызгать вокруг, чтобы хоть как-то прибить эту гадость к полу. Арден оглушительно чихнул.
— Мука так не воняет.
— И ещё специи, — согласился бармен. — Разные, для десертов. Корица, ваниль, имбирь, цитрусовая цедра тёртая, высушенная мята, мускатный орех, гвоздика, чёрный перец…
— Перец?!
Женщина с кухни подняла мятую банку и бросила гневно:
— Да, мы добавляем его в пряники! И чего вы вообще ожидали, когда полезли в шкаф?!
— Я?! Полез?! Я выходил из сортира, когда эта херня рухнула мне на голову!
И он снова расчихался.
Тут, наконец, откуда-то из служебных помещений вошла женщина в ярко-зелёной юбке, с таким властным лицом, что сразу понятно: начальство.
Тогда все угомонились. Ардену помогли стряхнуть с себя остатки пыли и отмыть лицо; потом они долго разговаривали с хозяйкой и в итоге, видимо, решили обойтись без полиции. Всё это время Арден пронзительно, скорбно чихал.
— Извини, — сказал он мне, освободившись. — Провожать тебя, наверное, не стоит, а то ты тоже вся пропахнешь этой дрянью. Увидимся на занятиях.
— Может тебе к врачу? — неуверенно предложила я. Арден снова чихнул, а потом закашлялся; на скуле его наливался цветом здоровенный синяк. — Мало ли что…
— Фигня, — мрачно и сипло припечатал он. — Ничего такого, что не смывалось бы душем.
Из кафе мы вышли вместе. Он всё-таки проводил меня до трамвая, хотя я и отказывалась; помахал мне рукой — и пошёл в другую сторону, неловко прихрамывая.
vi
В понедельник у нас был пустой день, а во вторник Арден на занятиях не появился.
Девочки успели перемыть ему все кости и вытащить из меня подробности, о которых я сама не помнила. Ливи, услышав про «ну, кажется, целоваться мне не очень нравится» дразнила меня «синим чулком» и «занудой», а Ардена заочно записала в импотенты. В пересказе звучит не слишком красиво, но в моменте было очень смешно, возможно, потому что всё это перемежалось страстными рекомендациями никогда не спать с мужчинами: ведь от этого бывают дети, а дети потом делают из тебя дойную корову и иногда путают её с коровой мясной. У Марека настал неприятный период, когда резались одновременно зубы и родовой дар, и от этого Ливи сделалась несчастна и совершенно невыносима.
Трис, старшая сестра для четырёх девчонок, была не так категорична. Она даже с юным наследником Бишигов управлялась легко, и Ливи всерьёз уговаривала её съехаться. Правда, не усматривая проблемы в детях, Трис бурчала на другое: всем мужикам только одно и надо, и мы-то, девчонки, влюбляемся, — а он встретит свою истинную и упорхнёт в далёкие дали, забыв попрощаться.
Я не стала ей напоминать: вообще-то, это как раз она встретила на Охоте безусого юнца и сразу же рассталась с обаятельным беркутом, с которым встречалась до того почти три года.
«Я не хочу портить ему жизнь обречёнными отношениями, — сказала тогда Трис. — Так для всех будет лучше.»
Ливи назвала её дурой, но Трис не прислушалась: у колдунов не бывает парности, колдуны отрицают судьбу, а оттого свободны в своём выборе.
«Да я, блин, вольна как птица! Как целый сучий альбатрос!» — веселилась тогда Ливи.
Но это, конечно, ничего не изменило.
И вот теперь Трис снова канючила: ты понюхала? понюхала? может быть, он хоть чуточку тебе понравился?
А я закатывала глаза и отбрыкивалась.
Бенера взирала на этот цирк со своей извечной одухотворённой улыбкой и молчала. Зато она сделала-таки сияющую призму.
— Она усилит твой свет, — обещала лунная. — Она напомнит тебе, кто ты такая.
Призма излучала мягкое сиреневое сияние и ставилась в изголовье кровати, чтобы светить на меня-настоящую, меня-без-публичного-лица, меня-не-умеющую-лгать-даже-себе, — иными словами, на меня-во-сне, но такого имени у лунных предусмотрено не было.
Я поспала с ней два дня, но не почувствовала никаких изменений. Да и какая, по правде, разница,