Юля Тихая – Долгая ночь (страница 54)

— Рассказывайте, рассказывайте! Как же родилась у вас эта удивительная затея? Может быть, вы увидели эту схему во сне? Или и вовсе, — он округлил глаза, — продали душу служителям Бездны?! Это останется между нами!

— Нет, — решительно сказала я. — Никаких… никакой эзотерики не было. Я действительно не знала, что так нельзя. А мне… мне было очень надо, чтобы всё получилось.

Ночной лес пахнет льдом и металлом безразличных звёзд. С неделю назад валил снег — пушистыми, крупными, с девчачью ладонь, хлопьями, — потом стаял в прорвавшихся сквозь лысые ветви лучах солнца, а в морозную Долгую Ночь смёрзся коркой, как рана закрывается новой, тугой и плотной, плотью будущего шрама.

Наст то держит, то с треском разваливается, и тогда нога ухает в снег сразу по колено. Штаны вымокли, задубели, сапоги полны снега. Лицо исколото, изрезано ветками, но я уже не чувствую этого — только горячее ощущение на вымороженной коже. Мокрые пальцы вспухли так, что я не понимаю уже: расправлена у меня ладонь или сжата в кулак.

Путаюсь в снежной каше и падаю. Разбиваю подбородок о ледышку. Бью руками о снег, — сознание вспыхивает от боли.

Можно бы вернуться, — шепчет что-то внутри, и я почти слышу, как крошатся зубы.

Лучше уж я сдохну здесь, чем в этой их тайной службе!

Лучше уж лягу в снег и усну, забудусь, выключусь, как выдернутый из сети телевизор, — чем снова рвущий лёгкие воздух, бурлящий азарт и предчувствие кипящей, толчками выливающейся из вены крови.

Курица может жить без головы — от десятка секунд до многих минут, а если хорошо постараться, говорят, и недель. Только это не жизнь. Это ноги ходят сами собой, куда придётся, пока тело не врезается в поленницу, и тогда оно принимается хаотично хлопать крыльями, биться, пытаться взлететь, падать, засыпая всё вокруг перьями, заливая землю кровью. А голова лежит на чурбане, безвозвратно дохлая, и глаза уже ничего не видят, и в сознании нет и ничего больше, кроме снега и пустоты.

Если они найдут меня, то и я…

Я не хочу умирать.

У берега я расчищаю пятачок, прикрытый от ветра крутым склоном, и развожу огонь. Ветки горят плохо, и приходится залить их вонючей бензиновой смесью, — я украла её из папиного охотничьего рюкзака. Обледенелая одежда тает, кожа отогревается, и это ещё хуже, чем когда она замерзала, — потому что жить, конечно, много больнее, чем быть мёртвым.

Я дура, и поэтому котелка для воды у меня нет: есть только крошечный тигель. А дома чайник, горячий бок печки и пахнет праздничными пирогами и сухими травами, и мама хотела затеять марципан. И нарядить меня во что-нибудь красивое, чтобы отдать этому и утирать слёзы умиления, что такой маленькой мне досталось хоть что-то.

Не пойду!

Назло бабушке отморозишь уши, — вкрадчиво говорит внутри голос тёти Рун. Я встряхиваю головой, зарываюсь в сумку, режу ножницами оловянные полосы, высыпаю их в тигель. Рассыпаю по снегу кабошоны, расставляю их так и эдак. Выбираю двенадцать, чтобы заровнять все углы по часам. Рисую в блокноте, чёркаю, рисую снова.

Надо просто отменить это всё. Сделать так, будто никакой Охоты не было. И тогда как будто бы меня не будет тоже, не будет ни дороги, ни следов, и никто никогда меня не найдёт, и никто никогда меня не увидит, и всё то, что должно было быть твёрдым, станет несбывшимся.

У меня должно получиться.

У меня не может не получиться.

liv

— Поразительно. Просто поразительно! — сказал мастер Ламба и захлопал в ладоши. — У вас, очевидно, природное чутьё к материалам! И что же было дальше?

— Перебралась через реку. Нашла попутку. Как-то так.

— Поразительно, — снова повторил мастер и надолго замолчал, уткнувшись в мои рисунки.

Когда я сбежала, я была здорово не в себе. Всё внутри дрожало то ли от страха, то ли от предвкушения, то ли от чего-то ещё; я и помню это время не как связную историю или кинофильм, а как набор беспорядочных смазанных кадров. И первый свой артефакт я делала так же: суетливо, бездумно.

Счастье ещё, что не покалечилась.

Ламба сказал: «чутьё», — но по правде, тогда в моём изделии было куда больше случая, чем чутья. И слова я слепила как придётся, и в глагольных формах натворила ерунды, и на окаменелое дерево повесила как морок не запах даже, а неуклюжее его подобие. Но случилось, как случилось, и получилось, как получилось.

Рассказывая, я набросала на листах каких-то углов, каких-то схем, и теперь мастер разглядывал их, выложив пенсне на стол и практически уткнувшись носом в бумагу. Потом запрокинул голову к потолку, прикрыл глаза и сидел так, о чём-то размышляя. Потом сел ровнее и упёрся взглядом в стену, перебирая пальцами какие-то невидимые узлы.

— Можно мне всё-таки чаю? — неуверенно спросила я.

Но мастер только махнул мне рукой куда-то в сторону шкафа.

Так мы и сидели: он пересчитывал что-то в своём воображении, а я подпёрла подбородок кулаком и наблюдала за одинокой, невесть как дожившей до глубокой зимы мухой, жужжащей под светильником.

Наконец, мастер Ламба просветлел лицом, откинул листы и, подпрыгивая на каждом шагу, двинулся к объёмному ящику со свёрнутыми тугими рулонами чертежами.

— Я думала, вы работаете на Сыск, — вежливо сказала я, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Работаю, — рассеянно подтвердил Ламба, по пояс закопавшись в ящик.

— Но, получается, вы работаете на Службу Шестой Волчьей Советницы?

— Работаю, — кивнул мастер. — Ага!

Его чертежи, конечно, не шли ни в какое сравнение с моими нуклюжими каракулями. Ламба явно рисовал от руки и наскоро, но вышло так ясно и чётко, как мне и ради дипломного проекта вряд ли удастся. Дугу между рутиловым кварцем и содалитом, нарушающую принципы Гиньяри, он прокрасил красными чернилами.

— Совершенно потрясающая вещь, — восхищался мастер Ламба, прижимая чертёж к столу магнитами. — Интереснейшая придумка! Исключительно нерабочая, но идея поразительно красивая!

Я нахмурилась.

— Нерабочая?

— Ну, конечно же, — Ламба, всё так же жизнерадостно улыбаясь, раскатал поверх схемы лист кальки с пометками. — Однако, если демонтировать здесь… переставить… добавить угол сюда… и вот так… возможно, получилось бы кое-что интересное. Шикарная, невероятно шикарная задумка!

Пометками был исчёркан весь чертёж, и от изначальной схемы оставалось нетронутым примерно ничего. Решение мастера было заметно более лаконичным, дуга была многократно усилена, а большая часть других материалов — вовсе выкинута. По схеме я затруднялась даже толком сказать, что из неё получится и получится ли хоть что-нибудь.

— Подождите, — запротестовала я. — Но мой артефакт работает!

Мастер Ламба, всё так же скрючившись над чертежами, протянул мне раскрытую ладонь, будто предлагая вложить в неё что-то. Я недоумённо моргнула.

— У вас имеется свидетельство о верифицированном эксперименте? — доброжелательно уточнил он, взгромоздившись на стул с ногами.

— Н-нет.

— О! — мастер Ламба поднял указательный палец вверх, будто грозя потолку. — Ну вот видите.

Я не нашла, что сказать, и мастер, смилостившись, пояснил:

— Если не было эксперимента, как же можно считать, будто изделие рабочее?

— Я шесть лет им пользовалась!

— И что же теперь? Некоторые люди годами носят бусы из подделки под бирюзу, это ведь не делает её натуральной!

— Но моя пара…

— Молодой дурачок.

— Но лисы…

— Не слишком старались.

— Но Вердал…

— Могло быть и что-то другое.

— Но я и сама…

— Самообман.

— Но вы же сказали!..

Только теперь мастер Ламба поднял на меня глаза.

— Идея совершенно потрясающая. Просто восхитительная! Немного работы, кое-какие исправления, и получится настоящее чудо!

— Он работает уже сейчас!

Ламба прищурился, что особенно странно выглядело на его безбровом лицо:

— А хотите эксперимент?

— Моё дело маленькое, — бубнил мастер Ламба, любовно потирая панель управления видеонаблюдением, — чтобы всё получалось по науке!

Весть об эксперименте каким-то образом разлетелась по всей резиденции, и среди служащих неожиданно обнаружилась пара десятков заинтересованных наблюдателей. Из них же набрали участников, а в качестве полигона Летлима выделила целый бункерный этаж.