Юля Тихая – Долгая ночь (страница 50)

Мы любим тебя, милая. У тебя что-нибудь будет, но…

Но я не Ара. Не Ара!

Да пошли вы все нахрен!

И ты, знаток психологических травм, будешь первопроходцем.

— Я поболтал с ребятами из следственной, — растерянно сказал Арден, кое-как собравшись в кресле, — но, по-моему, ты хочешь сейчас о чём-то другом?

— А что, тебе есть какое-то дело до того, чего я хочу?!

Во мне всё кипело от злости, и от пара крышечка подпрыгивала и приплясывала, нервно звеня, — ещё секунда, и сорвёт совсем.

— Представь себе, мне есть дело. Кесса, что случилось?

Он встал, попробовал взять меня за руки, притянуть к себе, но я оттолкнула его с такой неожиданной силой, что Арден запнулся за ковёр и едва не упал.

— Убери руки!

— Кесса, что…

— Ты вломился в мою жизнь! Как к себе домой! И теперь собираешь её из обломков так, чтобы тебе было удобно! Какая разница, чего я хочу, если из меня можно сделать правильную ласку, которая будет служить твоей семье до конца дней?! А самому сделать глаза красивые и втирать всякую чушь про то, что это якобы и есть «любовь»! Давайте ляпнем всякого, навешаем этой дурочке лапши на уши, и пусть она послушно станет, кем надо, лишь бы…

Арден нахмурился.

— Матильда прходила?

— Шматильда!! Всё изначально и было для этого, да?! Ты приучаешь меня, как какую-то… собаку! Погулять, типа романтик, потом надавить, потом побыть сладкой лисичкой, потом опять надавить. Притащил меня сюда, наговорил сиропных слов, и теперь-то я растаю и никуда не денусь! Вот мне ещё мировое зло и великий смысл, и… — мой голос сорвался на предательский, ломкий шёпот: — Так это было, да?

По правде, я планировала это всё совсем не так. Я думала, я смогу подчёркнуто-холодно обсудить что-нибудь о делах, выставить его за дверь и быть ледяной королевишной.

Это всё было почти что истерикой. Я бурлила словами, они лились из меня яростно, зло, снося собой и ломая все плотины из привычных социальных норм, вежливости и хоть какого-то самоконтроля. Мне хотелось его бить всем, что попадётся под руку, и забить так до смерти, а потом выйти в окно; в глазах гуляли цветные пятна; мне хотелось, чтобы он подошёл, стиснул, обнял и убедил, что всё это нелепая случайность, что ему не всё равно, что я кому-нибудь нужна просто так.

Меня сносило этим потоком, топило, и не различить уже, где верх, где низ.

Не знаю, что было у меня в лице. Не знаю, что Арден понял, до чего догадался, а, может, это и вовсе была глупая случайность, спонтанный жест, только и всего. А может быть, он и правда в чём-то взрослее меня, и голова у него свежая, и внутри ещё остались какие-то силы, чтобы быть выше дурацких обвинений.

Или ему и правда было настолько надо. Или что-нибудь ещё.

Арден вздохнул, взял меня за руки осторожно, будто давай возможность отстраниться, привлёк к себе — так, что я уткнулась носом в жёсткий воротник рубашки. Он дышал поверхностно, отрывисто, будто обиделся или рассердился, но тёплые ладони обнимали меня ласково.

Он пах гостиничным шампунем — простым и немного мятным. Он пах пряным, кисловатым после дождя Лесом: подгнивающей прошлогодней листвой, влажной корой и птицами. Он пах человеком и зверем, карандашным графитом и заклинаниями, кухонной солью, замешанной с сушёными травами, и немного запретной магией.

Он пах домом. И я разбилась.

Я разрыдалась некрасиво, в голос: искривлённым уродливо непослушным ртом, широкими дорожками невкусных солёных слёз, болезненно опухшими глазами и лихорадочными, жадными попытками затолкать в себя воздух. Пыталась что-то сказать, объясниться, — но не могла; вместо сложных слов получались неуклюжие всхлипы, вместо фраз — резкие рывки диафрагмы.

Я рыдала про все те годы, когда думала, будто плакать — это когда глаза немножко мокрые, и ты улыбаешься криво и грустно. Про вязкое, как желатиновый холодец, одиночество. Про то, как раздирает на волокна страх, для которого будто бы нет причин, хотя ты-то знаешь: есть.

Про то, что я умею притвориться нормальной. Уверенной. Смелой. Знающей себе цену и умеющей уйти от того, что ласки — говорят, семья, что все они, как я, что у них (у нас!) есть большой, настоящий, смысл, — и что просят за это всего ничего: вечное служение и, может быть, умереть.

Я плакала о том, что мне ужасно, до боли в брюшине, до спазма в горле, хочется остаться. Или даже не так: о том, почему.

— Я истерююю, — прорыдала я в рубашку, выкручивая пальцами пуговицы.

— Ну… ладно.

Его рубашка была вся мокрая: надеюсь, что от слёз, но, по правде, наверное, не только. Одна из пуговиц всё-таки не выдержала и оторвалась, и я запустила ладошку внутрь, уперевшись в бритую, испещрённую колдовскими знаками грудь. Арден чмокнул меня в макушку, а я зажмурилась, страшно, до ушей, покраснела и затихла, сжалась.

Я замолчу — и всё сломается. Он же, как все мужики, терпеть не может истерик; у него же байка эта любимая, про великую рациональность; и…

Но он сказал совсем не то, что я ожидала:

— Хочешь — уедем?

l

— К-куда?

— Отсюда.

Я всё ещё не решалась от него отклеиться, будто стоит мне поднять глаза — и произойдёт что-то ужасно плохое.

— З-зачем?

Арден вздохнул.

— Хочешь или нет?

Я всё-таки отодвинулась. У Ардена было острое, какое-то хищное лицо, и смотрел он мимо. Я старательно, с нажимом вытерла глаза, напоследок смачно шмыгнула носом и только затем сказала неуверенно:

— Мне кажется, что ты этого не хочешь.

— Да какая разница?

Отлично, Кесса, просто отлично. Можете давать совместные мастер-классы по коммуникации, чтобы хоть кто-нибудь хоть чему-нибудь научился на чужом дурном примере.

— Это было твоё предложение.

— Так ты хочешь или нет?

— Может, я ещё не решила?

— Ну, решай.

— Как я решу, если ты ничего не объясняешь?!

Арден закатил глаза, перекинул на другую сторону косу и сел в кресло, скрестив руки на груди.

— Тебе здесь не нравится?

— Не слишком, — честно сказала я.

— Тогда о чём думать?

— Может быть, где-нибудь в другом месте мне понравится ещё меньше?

— Да куда уж меньше!.. Не хочешь слушать Матильду — не надо. Мама моя не нравится — ладно, мы с ней по телефону поговорим. Может, ты ещё хочешь, чтобы я из Сыска уволился?

— Это-то тут при чём?..

— Ладно. Ладно!.. Хрен с ним с Сыском, хрен с ним с расследованием, покажи, на что ещё плюнуть сверху и растереть. И давай уж сразу весь список.

Слёзы все как-то высохли. Только в глазах было сухо и неприятно.

— Список чего? — холодно спросила я.

— Всего.

— Чего — всего?

— Всего! Что я должен сделать, чтобы ты перестала обвинять меня во всех преступлениях века?!

— Каких преступлениях?!

Он так сверлил меня взглядом, что показалось: сейчас что-нибудь кинет. Но нет, он запрокинул голову на кресло, накрыл лицо руками и, выругавшись сквозь зубы, яростно его потёр.

— Извини. Извини, это… это было зря. Давай мы отмотаем назад?