Юля Тихая – Долгая ночь (страница 31)

Он пролистнул тетрадь и открыл её на одной из страниц. Там было написано: «жизненный опыт».

Я рассмеялась.

Ужинали в итоге пирогом с печенью, — Арден дошёл до булочной, принёс его и бледные, жёсткие, грустные на вид зимние помидоры. Ели в молчании. Мастер Дюме привычно гипнотизировал глазами календарь, Арден дулся в помидорный салат, а я обижалась тоже, сама не знаю на что.

В общем, день так и закончился бы — на натянутой ноте взаимного недовольства, если бы к ночи Арден не обратился.

Знакомый лис, некрупный, бошкастый, с мягкими лапами и нежной светлой звёздочкой на лбу, был намного приятнее Ардена. Он улыбался узкой лисьей улыбкой и щурил глаза. Ставил лапы на стол, а я спихивала его и говорила «фу». Бодался, топтался рядом, умилительно качал толстым хвостом.

Лис складывал мне голову на колени, капал слюнями, легонько прикусывал пальцы и явно выпрашивал ласку. Удержаться было невозможно: я теребила его за ушами, чесала, гладила и даже в порыве умиления сказала что-то вроде «кто здесь такой хороший мальчик».

«Хороший мальчик» то радостно скакал вокруг меня, то сидел, вывалив язык.

— Вообще-то я знаю, что это всё ещё ты, — очень серьёзно сказала я.

Арден тявкнул: конечно, мол, знаешь. А потом принялся крутиться по кухне, гоняясь за своим хвостом, и сшиб графин с водой.

Пришлось собирать осколки, вытирать пол, вытирать стул, вытирать лиса, причём лис старательно мешал и пытался вымочить уже меня, — или хотя бы лизнуть в нос или ухо. Я ругалась и даже пару раз шлёпнула его полотенцем, а потом плюнула на всё, села на пол, обняла его за шею, да так и сидела, уткнувшись носом в тёплый рыжий мех.

xxx

Наутро вся эта лёгкость, и беззаботный смех, и непролитая нежность истаяли, как болотная дымка жарким июльским утром.

За завтраком говорили только по делу. Я передала свои записи, — честно предупредив, что их вряд ли можно считать такими уж полными; Арден вежливо их пролистал, очевидно ничего не понял, но поблагодарил и куда-то уехал.

Мастер Дюме снова предлагал мне шашки, но у меня совсем не было на них настроения.

В квартире пахло лисом. Он провонял собой, кажется, решительно всё. Им пахли полотенца в душе, дурацкие кухонные занавески, моё покрывало и даже чай; этот запах преследовал меня на балконе и в туалете; я открыла все окна нараспашку, но даже это не помогло, потому что улица, кажется, тоже пахла Арденом. Я скормила артефакту крови вдвое больше обычного, и это тоже ничего не изменило.

Нет, мне не дурманило разум. Я прекрасно осознавала, что делаю, я помнила, что всё это решительно мне не нравится, я знала, кто я такая и ради чего так билась все эти шесть лет. Меня не пьянил этот запах, не заставлял делать несвойственные мне вещи и — упаси Полуночь — не влюблял меня, в кого не надо.

Он просто всё время был. И свербел у меня в носу.

Отчаявшись, я даже попросила у мастера Дюме каких-нибудь капель, но колдун, поджав губы, написал, что «не может допустить нанесение вреда моему хрупкому здоровью».

Хрупкому. Подумать только.

У нормальных двоедушников запах пары вызывает ощущение покоя. Пара пахнет домом, пара пахнет теплом, уютом и безопасностью. В особенно плохие дни ты всегда можешь зарыться носом в волосы своего партнёра, дышать им, пропитываться им, и самые жуткие мысли отступят сами собой.

Трис сравнивала своего волчонка с лёгкими наркотиками, — и алхимичка Трис, вероятно, знала, о чём говорила. Внешний мир не то чтобы размывается, но становится не таким ярким, и все твоё внимание сжимается в тоннель, на одной стороне которого ты, а на другой — он. Ты всё ещё осознаёшь реальность, но как будто не до конца, размыто, потому что вся ты сосредоточена совсем на другом.

Я помнила это иначе. Для меня тогда — в тот единственный раз, когда я действительно слышала этот запах — мир был наоборот таким ярким, что слепило глаза. И запах был везде, он ввинчивался в нёбо, дробил череп, выливался из глаз, и в этом не было ничего уютного. Был азарт, было предвкушение, был порыв бежать наперегонки, обхитрить, обыграть, быть сильнее и в конце концов остаться живой.

Но сейчас ничего такого не было. Ни спокойствия, ни адреналина. Наверное, мой артефакт всё-таки работал, и ласка спала спокойным сном, лишь изредка подёргивая ухом.

Запах просто бесил, и от него никак не получалось избавиться.

Арден вернулся к обеду, и к этому времени я вся извелась, издёргалась и спланировала убийство.

— Мастер Ламба передал тебе книги, — весело сказал он, скидывая ботинки и размахивая авоськой с книгами и небольшим нежным букетом. — Оставил закладки, попросил разобраться с… Кесса, а что ты делаешь?

Я замахала на него руками: заткнись и не мешай. Обнюхала рукава, шарф, пальто, бьющуюся венку на запястье.

Арден попытался меня перехватить и промурлыкал в ухо:

— Навёрстываешь упущенное?

— Отвали, — я засунула нос ему в воротник и сосредоточилась. — Чёрт, нет, ты всё-таки какой-то не такой…

— Не какой?

— Тобой провоняла вся квартира, — я всё-таки вынула нос из его одежды, завозилась, вывернулась из рук, старательно проигнорировав в себе что-то женское, что не очень-то хотело выворачиваться. — Я уже заподозрила, что ты могуч и вонюч, как и полагается самцу… но нет, вроде бы всё-таки моешься и пахнешь мылом, пеплом и заклинаниями. Но всё вокруг воняет тобой! Ты что — заболел?

— А, это, — он беззаботно махнул рукой. — Не волнуйся, просто лис пометил углы.

— Ты что сделал?

— Пометил квартиру, — невозмутимо повторил Арден. — Лисом. Его это успокаивает.

— Ты обоссал съёмное жильё?

— Не «обоссал», а пометил, — кажется, он обиделся. — Ты же знаешь, что это не столько моча, сколько…

— Да похеру, что это! Как это теперь вывести?!

— Понятия не имею. А зачем?

Я взвыла.

— Арден! Ну лис же пахнет… не цветочками! И даже не одеколоном «Столичный»! Это просто грубая животная вонь!..

— Я тоже тебя хочу, — он ослепительно улыбнулся. — Кстати о цветочках…

Он вручил мне букетик — какие-то белые нежные цветы вроде лилий, только с бутонами меньше и безо всякого запаха. Я потрогала лепестки: шелковистые, гладкие.

Мне дарили раньше, конечно, цветы. Папа с начала весны и до излома осени таскал их каждую неделю. Это был пышный веник для мамы, который она ставила на кухонный стол, высокий изящный букет для Ары и что-то небольшое — для меня. Когда Ары не стало, цветы для неё мы каждый раз относили на кладбище и ставили там в хрустальную вазу.

Пока я была маленькая, я всё ждала, что вырасту, и у меня будут букеты, как у Ары: большие, взрослые, из длинных цветов с крупными резными листьями. Но потом… папа продолжал по привычке покупать мне ромашки, я быстро совала их в глиняную кружку, и мы шли к Аре.

А цветы красивые. На лепестках — фиолетовые прожилки, а тычинки пушистые-пушистые, как пузатый шмель.

— Это… мне?

— Тебе. Нравятся?

— Хорошие, — я наконец взяла у него букет, зарылась в него лицом.

Цветы ничем не пахнут, но почему-то приятно быть среди них, дышать ими и знать, что они видели какой-то другой мир: беззаботный, зелёный, с голубым-голубым небом и тишиной, в которой есть только ветер и шелест травы.

Наверное, их вырастили в теплицах. Но мне всё равно нравится думать так.

— Мне каждый раз так жалко, когда они вянут, — тихо сказала я, поглаживая пальцами бутоны. — Так грустно думать, что они могли бы ещё жить и расти, но их срезали, чтобы можно было поставить труп в вазу…

— Кесса. Хочешь, я в следующий раз принесу тебе кактус в горшочке?

— Зачем? — я моргнула.

— Чтобы ты не расстраивалась, что они мёртвые. Извини, я как-то думал, что всем девушкам нравятся цветы.

— Мне нравятся цветы, — быстро сказала я. — И мёртвые тоже! А вот кактусы не очень, и… подожди. Ты их принёс, чтобы я не ругалась на вонь?

— Что ты!.. — Арден возмутился с такими честными глазами, что я сразу поняла: угадала. — Просто хотел сделать тебе приятное! Безо всякого повода.

— Арден, — я нахмурилась. — С вонью надо что-то делать. Бедный мастер Дюме, он же тоже вынужден это нюхать! Как это вывести? Может быть, купить хлорки? И я ещё слышала, что если кошка гадит не туда, можно натереть это место лимоном… был же лимон в холодильнике, надо попробовать. И, пожалуйста, не делай так больше!

— Ну милая, — кажется, если бы он был в звериной форме, он принялся бы вилять хвостом. — Это же инстинкты…

— У людей нет инстинктов. Инстинкт — это сложное автоматическое поведение, вот когда гусь вылупляется и уже откуда-то в курсе, что надо лететь на юг, это инстинкт. А у людей в лучшем случае рефлексы, и если тобой управляет животное, тебе срочно нужно наведаться к лекарю душ, попить травки да эликсиры и…

Договорить я не успела, потому что Арден аккуратно отставил авоську с книгами на тумбочку, а потом наклонился ко мне, заглянул в глаза и медленно поцеловал.

Не знаю, что было у меня в голове. Вряд ли это был мозг; по крайней мере, не было похоже, что он способен думать.

Я всё ещё была ужасно зла. Я хорошо помнила, с каким мстительным удовлетворением, с какой дрожащей яростью, с какой готовностью сражаться без оглядки на цену я врезала ему между ног. Было бы странно, если бы я это забыла: в конце концов, это было всего-то позавчера.

И, конечно, я не могла забыть панический страх, который свернулся ядовитой змеёй где-то у меня внутри, окружив печень, перекрутив кишки и сдавив лёгкие. О, я могла закрыть глаза и как воочию увидеть пену на зубах этот прелестной рыженькой лисички с толстым хвостом, хитрой мордой и пастью, расползшейся в умильное «хиии».