Юля Артеева – Птичка, успевшая улететь (страница 7)

Поворачивает ко мне изумленное лицо. Брови подняты, губы приоткрыты, вздыхает и таращится на меня.

Отвечает осторожно:

– Не сразу.

– Чуть наследил еще? – беспечно уточняю.

– Мы в битве экстрасенсов?

Я ржу. Смешная девчонка. Беру ее завитую светлую прядь и перебираю в пальцах. Нравится мне.

Говорю:

– Я, может, и говорю как Эллочка-людоедка, но не тупой. Улица тоже учит, Чернышевская.

Она смущенно отворачивается. Спрашивает тихо:

– Так что ты решил?

– Насчет чего? – забавляюсь, заставляя ее проговорить то, что кажется неудобным.

– Будешь моим парнем?

– А?

– Блин, Руслан!

– Да я не расслышал просто. Что ты там воркуешь?

Даня поворачивает голову, щеки чуть тронуты румянцем, зеленые глаза блестят возмущением.

Спрашивает нарочито громко и отчетливо:

– Согласен ли ты на то, чтобы встречаться со мной? Не по-настоящему.

– А тебе это реально надо? Сегодня не заметил, чтобы кто-то тебя травил, птичка.

– Думаешь, я соврала, чтобы тебя, такого обаятельного и привлекательного, завидного жениха, заполучить? – спрашивает ядовито.

– Ауч. – Делаю оскорбленное лицо. – Дворовая гопота для тебя не годится, я уже понял.

Она снова смущается. И так весь день. Сначала обидит, потом краснеет. Мне в целом по хрен. Девочка не из моей лиги, я это понимаю. Мне с такой не по пути. Я знаю, кто я. Всегда знал.

Дания говорит тихо:

– Извини. – Потом берет телефон, что-то ищет и передает его мне. – Можешь вниз полистать.

Судя по названию, это чат класса. Я читаю и уже через пару сообщений удивленно присвистываю. Гнобят ее нещадно. Скидывают какие-то фотки, видео. Комментируют, вообще не смущаясь. Любительница порнушки, подстилка книжных мужиков, шалашовка со стажем. И это только самое цензурное.

– Они знают, что ты это читаешь?

– Да. Кажется, им это даже нравится.

Отдаю Чернышевской смартфон. Дальше читать желания нет, я начинаю беситься. Очевидно, что чуваки просто самоутверждаются. Я подобное много раз видел, но мне такой мув не по душе.

Встаю, отряхиваю джинсы, говорю:

– Ладно, птичка. До конца недели повстречаемся, а дальше посмотрим. Пойдем провожу.

Иду вперед, и она догоняет только спустя какое-то время. Бормочет торопливо:

– Почему до конца недели? Ты ведь спросил, а я сказала – месяц.

– Я ненадежный, Дания. Через неделю могу быть в тюрьме или в аду. Давай пока так.

Беру ее за руку и в ответ на удивленный взгляд поясняю:

– Мы около школы. Если играть, так на полную.

– Звучит сомнительно. Может, обговорим какие-то правила?

– Какие? Так боишься, что сделаю вот так?

Разняв наши ладони, я щипаю Даню за ягодицу. Она взвизгивает и бьет меня в плечо кулачком.

Кричит:

– Капралов, ты с ума сошел?!

Я хохочу искренне. Хорошая упругая попка у злой хозяйки. На все провокации ведется так, как я и рассчитываю. Чудо, а не девочка.

Говорю примирительно:

– Понял, Дань. Больше не буду. – В последней фразе передразниваю ее же интонацию и добавляю. – Дай свой телефон. Можешь подумать и вечером выкатить мне список правил.

Она смотрит на меня с недоверием, видимо, везде привыкла подвох искать. И не могу сказать, что это неправильно.

Чернышевская спрашивает:

– И ты со всем согласишься?

– Не-а. Но можешь попробовать.

– Какой же ты придурок.

– Ага, – вздыхаю сочувственно, – непонятно, как ты с таким встречаться начала.

– Капец.

Дания качает головой, словно не верит в происходящее, а я снова беру ее за руку. Мне нравится ощущение. Я даже рад, что в ближайшую неделю так можно будет делать регулярно.

Потом провожаю злую птичку до дома, на прощание пытаюсь поцеловать ее в губы, но она уворачивается. Меня, конечно, это только веселит. На успех и не рассчитывал.

Чернышевская по удачному стечению обстоятельств живет не так далеко от кофейни, в которой я все лето отбывал свое наказание. Затем началась осень, но каторга моя не закончилась, а только сменила график.

Кто-то мог бы сказать, что мне повезло вырваться из прежней жизни, но я об этом не просил, и не хочу чувствовать никакую благодарность. Это ослабляет. Не было бы ничего такого, с чем я не мог бы справиться сам. И мне непонятно, почему мой двоюродный, мать его, дядя считает иначе.

Я толкаю стеклянную дверь и смотрю на него поверх голов посетителей.

– Опоздание, Русик, – говорит, даже не отвлекаясь от кофемашины. – Сегодня моешь полы.

– Я каждый день мою.

– Потому что каждый день косячишь. За стойку, – командует он.

Стиснув зубы, я слушаюсь.

Толкаю боковую дверь и протискиваюсь мимо холодильника. Скидываю рюкзак в угол на ступеньку пожарного выхода, который у нас не используется. Мою руки, надеваю рабочий фартук и сразу включаюсь в работу. Делаю долбаные латте и капучино, передаю дяде. Только бы он не просил рассчитать людей, я этот процесс ненавижу всей душой.

Делаю все на автомате, за лето набил руку, а по началу тупил, конечно, страшно. Теперь могу позволить себе воткнуть в одно ухо наушник, чтобы пацанский рэпчик скрасил мою работу.

Слушаю музыку, варю кофе, иногда, предугадывая движения дяди, подаю ему то сахар, то сироп.

По лицу вижу, что доволен, но полы я все равно сегодня буду мыть.

Когда поток людей прекращается, он вытирает руки полотенцем и спрашивает:

– Почему опоздал?