Юля Артеева – Фол последней надежды (страница 8)

Следом печатаю «Громов, ты куда пропал? Нашлись дела поважнее?». Стираю. Я стараюсь скрыть свою влюбленность, но и стервой сейчас выглядеть не хочу.

После мучительных раздумий я наконец отправляю ему простое сообщение «Как ты?».

Показываю экран телефона Арине, и она одобрительно кивает.

Наш молчаливый диалог прерывает Богдан, который сбегает по ступеням одним из первых.

— Девчонки! Меня ждете?

— Тебя, дурачина, — я с улыбкой фыркаю и обнимаю его, — с ничьей, чемпион!

— Кажется, ты себе противоречишь, — бормочет Бо.

Арина же складывает руки на груди и насмешливо выдает:

— Не самый лучший день, а?

— У тебя? — безмятежно интересуется Богдан, отстраняясь.

Я чувствую, что сейчас они снова начнут ругаться, поэтому поспешно прерываю:

— Бо! А как там…ну, Громов?

Брат вздыхает и неодобрительно смотрит на меня. Но, как обычно, быстро сдается:

— Пока ничего не знаем. Но его увезли в больницу на рентген, кажется.

Я задерживаю дыхание и улыбаюсь двум парням из команды, которые проходят мимо. Дожидаюсь, когда они отойдут на приличное расстояние и снова спрашиваю:

— Как думаешь, там серьезно?

Богдан жмет плечами:

— Энж, я понятия не имею. Нужно просто подождать. Если что-то узнаю, то сразу тебе расскажу, хорошо?

Я киваю:

— Хорошо.

— Пойдешь с нами? С парнями хотим посидеть.

— А меня не приглашаете? — хмыкает Арина.

— Абрикосова, я же знаю, что ты везде без мыла влезешь, без приглашения.

Я толкаю брата под ребра и выпаливаю:

— Можете, блин, хоть минут не ругаться?

Арина молча отворачивается, а Богдан закатывает глаза. Бесит, что они все время спорят!

— Ладно, Гель, поехали? — подруга тянет меня за локоть.

И я только и успеваю, что повернуться на брата и послать ему взгляд, который, я уверена, он расценивает верно. Не может не понять. Он кивает мне, и я позволяю подруге увлечь меня к остановке.

Телефон в кармане вибрирует, и я вся замерзаю, глядя на имя отправителя.

Громов Иван: Хреново, Гелик. Плакала моя футбольная карьера.

Субботина Ангелина: Почему?? Что-то серьезное?

Громов Иван: Не настолько серьезно, чтобы я умер, но достаточно, чтобы я облажался перед скаутом.

Я сжимаю телефон до побелевших пальцев, и определенно точно расплакалась бы от обиды за Ваню. Если бы не осознание того, что он вдруг, под влиянием момента, рассказал мне что-то важное.

Я зажмуриваюсь и касаюсь телефоном своего носа. Ванечка. Хотела бы я быть сейчас с тобой.

— Геля? — обеспокоенно говорит Арина.

Я вскидываю на нее взгляд, подернутый слезами:

— Все хорошо, Арин, — и улыбаюсь, повторяя уже намного увереннее, — все хорошо.

Подруга порывисто обнимает меня, а я утыкаюсь носом в ее пышные кудрявые волосы. Но думаю только о том, что Громов мне ответил. Он ответил!

Я жмурюсь и содрогаюсь от неуместного смеха. Ты влюбишься, Громов. Ты точно влюбишься!

Глава 10

Следующие три дня Ваня в школе не появляется, и я как-то вся сникаю. Придирчиво выбирать одежду и старательно краситься становится будто бы незачем. Мне ведь всегда хочется быть самой красивой именно для него. Пусть и в рамках своего стиля. Вечерних платьев не ношу, виновна.

Писать ему я больше не решаюсь, потому что предыдущая наша переписка закончилась тем, что он не ответил на мой вопрос. Может, не захотел, может, пожалел, что поделился со мной, а может быть, просто отвлекся и забыл. Так что моя радость от его внезапной откровенности быстро выветривается. Я часто открываю наш диалог в мессенджере, перечитываю то, что он мне написал, но вот этот висящий безответный знак вопроса заставляет все внутри неприятно сжиматься.

В соц сети Громов тоже ничего не выкладывает. Я проверяла и с аккаунта Бо, который входит в группу «лучшие друзья» и автоматически видит чуть больше контента, чем я. Не друг, не лучший, да и просто никто.

— Геля, ты чего такая хмурая?

— А? — я поднимаю голову от тарелки с омлетом и смотрю на папу, который остановился на пороге кухни.

— Настроение, говорю, плохое, дочь?

Он щурится на утреннее солнце за окном и, рассеянно почесывая плечо, идет к холодильнику. Обычно папа выходит на работу очень рано, но по пятницам может позволить себе спать подольше.

Я улыбаюсь, задирая подбородок повыше, это мой личный прием. Всегда помогает мне переключиться и стать той самой веселой Гелей, которую все любят.

Говорю:

— Просто задумалась. Как ты?

— Лучше лучших, — выдает он свою стандартную присказку и достает из холодильника яйца и сыр.

— Хочешь, приготовлю тебе завтрак?

— Да нет, Гель, собирайся в школу лучше, у меня предостаточно времени.

Я снова склоняюсь к тарелке и подцепляю вилкой кусочек помидора. Позволяю улыбке плавно сползти куда-то под стол. Конечно, глупо так себя вести. Нужно как-то взбодриться.

— Пап, я сегодня съезжу к Стефане, — говорю внезапно даже для самой себя.

Папа оборачивается и чуть морщит нос. Я это движение знаю, я сама так делаю. Но он быстро справляется с собой:

— Хорошо. Только скажи ей, чтоб вина тебе не наливала!

На этот раз смеюсь вполне искренне:

— Ты же знаешь, она найдет, как обойти твои запреты. Разберемся. Не переживай.

— Я и не переживаю, — он разбивает яйца в сковородку и выразительно хмыкает, — ты же к бабушке едешь, не в притон.

— В бабушкин притон.

— Геля, не дразни меня.

Я снова смеюсь. Папа не сильно любит Стефаню. Точнее, не так. Он как будто ее не понимает и боится ее эпатажной индивидуальности. И будто бы вечно чувствует перед ней свою вину, поэтому избегает общения. По папиной линии у нас никого уже не осталось, а по маминой только бабушка Стефания. Только не говорите ей, что иногда я зову ее бабушкой, она страшно оскорбится!

— Энж! — начинает кричать Бо еще из коридора и, когда поворачиваюсь на звук, я вижу его хитрющую физиономию.

С преувеличенно тяжелым вздохом я говорю: