Юлия Зубарева – С Новым годом! (страница 22)
А вот со взрослыми бабка Агафья говорила строго, без церемоний. Каждого на косточки разложила:
— Очаг семейный беречь уж забыли как, — ворчала она, расставляя на столе глиняные кружки. — Вместо сердца — планировщик задач, вместо разговора — телефоны ваши. Ни минуточки свободной друг для друга не находите, все в своих экранах уткнулись, как только тапки наденут. Откуда в такой семье счастью взяться? Оно тишины просит, и внимания, а вы его — уведомлениями стрикаете да авралами убиваете.
Деду, конечно, тоже досталось на орехи:
— А ты, старый, чего отнекивался? Я тебе полгода назад знак подавала — ворона в твоё окно стучалась, настойчиво так. А ты всё от телевизора своего оторваться не мог, обиды копил, как старый крот зерно.
Но на то и бабушки — пусть и не родные. Пропесочат, поругают, а потом и надежду дадут, советом одарят. Выпив душистого чаю, Агафья вынесла из тёмного угла маленький холщовый мешочек.
— Знаю я одно средство волшебное от этого недуга, — сказала она, развязывая тесёмку. — Вы свою радость купить хотите, а её, глупые, выращивать надо, как самое деликатное растение. К празднику не зря люди загодя готовятся. Вот вам шишка. Не простая, а с самой главной новогодней ёлки страны. Слышишь, Катерина? Это я тебе рассказываю, чтоб ты потом следила, как правильно. Это мы вам праздник растить будем.
Она положила на стол тёмную, смолистую шишку.
— Горшок возьмите большой, самый красивый, да чтоб без рисунка. Каждый должен на нём нарисовать чего душа захочет. Это первое задание вам.
— Ой, я такую технику знаю! — оживилась Анна. — Визуализация желаний называется. Мы с девочками так из модных журналов красивые картинки вырезали и в альбом клеили — машины, путешествия...
Бабка Агафья только фыркнула:
— Ты, милая, не картинки клеить, а душу свою на горшке изобразить должна. А то опять в «хочу» упрёшься, а не в «радуюсь».
Катька же уже тянула маму за рукав, наперебой спрашивая, где взять краски и можно ли горшок блёстками и наклейками украшать.
— Вот, значит, и вы свои желания туда рисуйте, да лепите, да думайте, чего малевать будете. Горшок — чай, не резиновый, — продолжала бабка. — Земельку с речным песком смешайте, да шишку с песенкой новогодней посадите. Она живая — и всё слышит. С ней разговаривать надо, рассказывать, как день прошёл, а то не прорастёт ваш Новый год, так в горшке и останется шишкой сухой. И чтоб слова худого у горшка даже думать не могли. Вот проклюнется у вас семечко — считай, маленький праздник случится. Стол накройте скромный, подарочки самодельные подарите.
— А как поймём, что проклюнулось? — скептически спросил Александр, всё ещё не отрываясь от смартфона.
— Увидишь, не пропустишь, — таинственно ответила старушка. — Как первые иголочки выпустит, так побольше уже праздник устроить можно. Самых близких друзей зовите, подарками обменяйтесь, поздравляйте друг друга — пусть и без радости, через силу. Это заболеть скукой быстро, а лечиться долго придётся. А в третий раз, когда росток окрепнет, уже и нарядить ёлочку можно будет. Вот тогда к вам Новый год и придёт — настоящий, ваш собственный.
Ехали домой молча. После кабинета психолога становилось легко и просторно, а после бабки Агафьи — будто тебя граблями прошлись против шерсти, зато честно. Хорошо хоть, без мата обошлось.
Денег с них старушка не взяла, только проводила до калитки и сказала:
— Счастьем своим поделитесь с другими обязательно — вот и будет ваша мне оплата.
А чем делиться, если в душе пусто? Сидели они в машине и смотрели на тёмную шишку в бархатном мешочке. Катька крепко сжимала в руке тряпичную куклу. И, возможно, впервые за долгое время все они думали об одном и том же.
Зять у деда Пети — мужик серьёзный, начальник отдела в солидной фирме — молчал всю дорогу, уставившись в лобовое стекло. Все думали, что злится на потраченное время. Ан нет — не зря он молчал. Прямо перед домом неожиданно свернул в огромный хозяйственный гипермаркет. Вышел, через полчаса вернулся с тележкой, в которой лежал самый большой керамический горшок, что он смог найти, мешок специального грунта, керамзит для дренажа, и — что всех особенно удивило — удобрение для хвойных пород и брошюра «Выращиваем ёлку на подоконнике». Видно, проникся по-настоящему, подошёл к вопросу с своей обычной основательностью.
Дома развернулось настоящее таинство. Всё сделали по уму и по науке, как бабка наказывала. Шишку на белый лист бумаги положили, хором спели «В лесу родилась ёлочка» — Катька так старалась, что аж покраснела. И стали ждать. Ждали до тех пор, пока из шишки не посыпались мелкие, с ноготок, семечки с крохотными крылышками. Каждое казалось каплей застывшего солнца.
Потом всех «отправили в горшок» — не в прямом смысле, конечно. Каждый положил в землю по семечку, загадав своё самое заветное желание. Дед, к всеобщему удивлению, нацарапал на горшке корявый домик с трубой — «чтоб волшебство общим было, а не только детским».
И вот теперь на кухне у них, рядом с кофемашиной, стоит этот пёстрый горшок, накрытый пищевой плёнкой. То дед Пётр, притворяясь, что чайник проверяет, заглядывает под полиэтилен, то Катька подбегает и шепчет кукле: «Смотри, моё семечко уже набухает!» Мама Аня альбомы свои студенческие нашла, вырезала картинки — не машины и пляжи, а смешные рожицы и сердечки.
А как проклюнулись ростки — так, считай, под самый Новый год и вышло. Нежные, изумрудные, с капельками смолы на кончиках. Счастья на целый ельник привалило! Все взошли — куда им столько? Места в одной квартире на всех не хватит.
Вот и пришлось друзей и соседей звать — тех самых, с которыми годами лишь в лифте пересекались да головами кивали в знак приветствия. Собрались, сказку про волшебную шишку рассказали. Пока пересаживали малышей по отдельным горшочкам, стол накрывали да шампанское разливали, только и разговоров было — как они весной соседний пустырь этими ёлочками засадят, все вместе.
Может, кто потом и откажется, дела найдутся — да это уже совсем другая сказка будет. А пока что в их доме, среди бела дня, пахнет хвоей и мандаринами, а за окном — самый обычный, ничем не примечательный зимний вечер. Но почему-то кажется, что он самый волшебный за последние много-много лет.
Горгон и вечность
Его звали Горгон, в честь какой-то мифической твари, которую его хозяин, Максим, считал невероятно крутой. Но ещё в раннем детстве, попытавшись познакомиться на даче с одним кринжовым летающим персонажем, Горгон сделал вывод, что все мифические твари — жуткие одиночки. И теперь, на третьем году жизни, он понимал их как никто.
Максим пропал стремительно, перед уходом нацепив на него электронный ошейник, который дружелюбно пискнул, синхронизируясь с системой «Умный дом». Ошейник был стильным, чёрным, с крошечным синим светодиодом, но Горгону казалось, что это ошейник-предатель, последнее звено в цепи его заточения. Не любил он его, в общем.
— Не скучай тут без меня. Я всего на пять дней, босс, — бросил Макс, звеня ключами. — У тебя тут всё есть, не пропадёшь.
Дверь захлопнулась. Горгон остался сидеть посреди прихожей, слушая, как затихает за дверью лифт — этот металлический ящик, увозивший самое главное. Потом наступила тишина. Не обычная, дневная, наполненная отдаленными звуками жизни, а абсолютная, какая-то окончательная, будто мир выключили, а его забыли в паузе между кадрами.
«Умный дом» работал безупречно и душераздирающе бездушно. Рано утром автокормушка с шипением, похожим на змеиное, выдавала порцию хрустящих звёздочек. Ближе к обеду включалась арома-лампа с «запахом утра в сосновом лесу», который Горгон ненавидел истово и люто — пахло, как будто в квартире горела ёлка, и не в новогоднем, а в самом буквальном смысле. Вслед за ней начинала журчать поилка, приглашая восполнить водный дефицит. После каждого посещения срабатывал автогоршок, с гулким всхлипом забирая, перерабатывая и упаковывая в мешочки продукты его жизнедеятельности, тем самый методично уничтожая самый след его существования. Были в доме и чесалки, и интерактивные мыши, гоняющие по полу с идиотским писком, и даже телевизор, который вечером в одно и то же время включал видео птиц в дикой природе, от которого хотелось рвать обои — не от охотничьего инстинкта, а от безысходности.
Всё было, а того, ради чего жить хотелось, не было. Родного голоса, зовущего к завтраку: «Ну что, Гога, пора подкрепиться?». Тёплой руки,
Первый день, несмотря на тягостное предчувствие, Горгон терпеливо ждал. Максим всегда возвращался после вечерней порции сухого корма. Всегда — но не в этот раз. Автокормушка уже выдала ужин, щёлкнула, погасла её лампочка, а дверь не открылась. И в этот момент Горгон понял, что его предали.
Он прикипел к коврику в прихожей, — с жёстким, плотным ворсом, похожим на обувную щётку, — созданному специально для того, чтобы яростно точить на нём сабельно-острые когти. Горгон и точил, раз за разом, раз за разом, пытаясь избавиться от гнетущей тоски, заполняющей его маленькое звериное сердце.