Юлия Зубарева – С Новым годом! (страница 2)
Вот и припёр внучок это чудо заморское. Сама включается, сама музыку играет. Говорит, датчик поставит движения, чтоб кота сама отгоняла от себя. Вот пусть и катилась бы, сама себе Новый год устраивала. Ни настроения от неё, ни запаха.
Афанасий с досады дёрнул кухонный ящик. Ложки жалобно звякнули, но радости это не принесло никакой. Пушок забрался на подоконник и снова уставился в одну точку, глядя, как огоньки проезжающих через перекресток машин отражаются в стеклопакете. Блаженный, чего с него взять.
Пару дней всё было тихо. Ёлка включала иллюминацию, как только кот приближался на расстояние вытянутой руки. Афоня почти смирился и уже готов был признать, что и такая сойдёт, если никакой нет. Женька добралась-таки до духовки, и по квартире плыл пьянящий запах печёной курицы с поджаренной корочкой, с картошечкой, смачно шкворчащей на противне. До Нового года оставалось, считай, какая-то неделя — и тут разразилась котострофа.
Сначала Пушок, как приличный кот, мемекал в окно на синичек, облюбовавших кухонный карниз. Кто их знает, чего они там завелись: может, оттого, что Женька все крошки со стола в окно отправляла, а может — по дурости птичьей.
Ну сидел бы и сидел... Но расшалившийся от вкусных запахов Афоня взялся бесогонить неповоротливого мехового дурика. То тут, то там мелькала призрачная «синичка», никак не дававшаяся в лапы.
Пушок скакал, словно пушистый, перекормленный шарик, смешно дёргая хвостом. Пару раз повис на шторе и нечаянно свалил цветок с подоконника. Им бы остановиться — хозяйка всё равно выставила вредителя за дверь, чтобы не порезался об осколки. Но, видно, молодость и дурость заразны похлеще клопов постельных.
Афоня с размаху влетел своей «синичкой» в притаившуюся в большой комнате ёлку — и мохнатый дурак, раздразнённый домовым, налетел на сияющее и орущее чудо вражеской техники всем своим немалым весом. Не отпугнула его нынче иллюминация: столько сидел смотрел, а добраться стеснялся.
Ох, и драл же он ту ёлку! Ох, и орал дурниной! Хичник, как есть хичник! Все Афонины горести в мелкий пух разлетелись, пока он на кота смотрел. Именины сердца произошли нежданно-негаданно. И главное, случайно же вышло — даже не думал домовой хозяйское имущество портить. Причём он тут? Он тут ни при чём вообще! Это кот виноват!
Когда Женька выбежала из кухни с веником и совком, в ободранном унитазном ёршике уже было не узнать ещё недавно сиявшую огнями надменную красавицу-ёлку. Что‑то громко щёлкнуло — и погасли гирлянды. Кот подпрыгнул напоследок и картинно упал набок рядом с растерзанным «трупом» ёлки — ни дать ни взять, артист благородных кровей, драмтеатр на выезде.
Хозяйка разрыдалась и унесла Пушка на руках из комнаты. Какое тут наказание? Лишь бы жив остался!
Андрюха даже ругаться не стал, глядя на покрасневшие, заплаканные глаза любимой. Она сама себя винила — мол, синичек приманила. Пушок до этого птичек и не видел никогда, вот и перевозбудился.
В ветеринарной клинике симулянта в очередной раз со всех сторон осмотрели — ничего не нашли. Сказали, что отделался лёгким испугом. Ёлка же была загублена — если не окончательно то требовала серьёзной починки.
— Хоть на балкон от него ёлку ставь, — утешал Андрюха. — Жень, ну не плачь. Чего‑нибудь придумаем. Не злюсь я на него, нашла тоже трагедию. Хочешь, я и правда починю и на балкон её уберу? Отнесу на работу — мы с ребятами подпаяем, и будет как новая. Нет? Живую, настоящую хочешь? А чего сразу не сказала?
Догадливому парню достались все сладкие поцелуи и благодарности за исполнение желания. Всю ночь рыженькая извинялась за своего мехового придурка. Спальню закрыли — даже глазочком не посмотреть. Да Афоня-то и не смотрел бы, чего он там, спрашивается, ещё не видел? Так, чисто для порядку разве что, простынки поправить, пыль с тумбочек смахнуть... Ну, на нет и суда нет. Совет да любовь, как говорится, дело молодое.
Утром расслабленный Андрюха согласился на настоящую ёлку в горшке и даже сам пообещал весной посадить её на пустыре за домом. А вечером Афоня справился‑таки с защёлкой на антресолях и скинул хозяину прямо в руки коробку со старыми игрушками. Заметьте — ни одну не разбил!
Пушку тоже достался подарочек: на балконе повесили нормальную кормушку для птичек. Сиди себе, грей пушистое седалище на тёплом подоконнике и хоть целый день любуйся, как воробьи да синички по ёлочке скачут и в кормушку клювами стучат... Афоня и сам засматривался, чего уж там.
А вечером — сплошное благолепие да благорастворение воздухов: огоньки мерцают, стеклянные игрушки на ветру покачиваются, перезваниваются, и снег мягкий нарастает на еловых лапах.
Вот это настоящий Новый год, а не фигня пластиковая поддельная!
Креативный отдел городского счастья
Великаншу-ель, царственно возвышавшуюся на опушке, срубили в тот самый момент, когда лесовичок Степан Степаныч проводил планерку по вопросам сезонной миграции мхов. Последнее, что он увидел, — это испуганно вспорхнувшая стайка снегирей и гигантская тень, медленно и неумолимо падающая на заснеженный папоротник. Вместе с ветвями, шишками и недоеденными белкой запасами рухнул в снег весь цвет местного магического сообщества.
Дальше происходил кромешный, беспросветный ужас. Сначала — грохот и визг бензопил, ругань лесорубов, рёв тяжёлой техники; потом — долгая тряска в кузове; затем — опять грохот, шум, ругань. Ёлка так и ходила ходуном, пока её закрепляли в подставке и на растяжках. Некоторые из младших духов, вроде парочки замшелых чертишек, от страха совсем расколдовались и превратились в перепуганных ежат. А те, что постарше, в стрессовую спячку залегли — что и немудрено вовсе. Как ещё живы остались после таких-то мытарств!
Когда всё наконец замерло, их встретил не тихий шёпот спящего леса, а ослепительный шок. Яркий, режущий свет гирлянд, в котором тонули знакомые созвездия; оглушительный гул толпы, смешанный с музыкой из динамиков, от которой дрожала земля; и пронзительные, как падающие сосульки, трели детского смеха, звучащие в тысячу раз громче, чем пение лесных ручьев.
Кикимора Маркиза III Болотная, особа с утончённым вкусом и страстью ко всему блестящему, сначала попыталась устроить истерику — её изящные уши с кисточками болезненно подрагивали от какофонии звуков. Но тут её взгляд упал на мишуру. Она увидела не просто блестящие полоски, а целые водопады серебра и золота, переливающиеся в свете прожекторов.
— Каков шик! Какова красота-то... — прошептала она, заворожённо ловя отблеск синей гирлянды на своём подбитом рыбьим мехом зимнем полушубке в модном оттенке «акватический бирюзовый». — Никакие кувшинки и болотные огни не сравнятся! Это... это высокое искусство!
Лесовичок Степан Степаныч, дух уюта и атмосферы, поправил сбежавшую на нос мшистую шапку, причесал пальцами окладистую бороду, в которую вцепилась заледеневшая хвоя, и сурово нахмурился. Всё происходящее было ему не по нутру. Его лесное царство пахло влажной землей, грибами, палой листвой — по природе всё, по вековому разумению и пользы для. Здесь же в воздухе витали запахи блинов, сдобной выпечки, сладкой ваты — и выхлопных газов. И детей в такую сутолоку волокут, угощениями с прилавка открытого кормят. Никуда не годится!
— Беспорядок! — проворчал он, наблюдая, как люди бесцельно снуют туда-сюда, сталкиваются, кричат. — Суета сует. Никакой гармонии. Ни тебе плавного течения, ни размеренного шуршания.
Рядом, свернувшись в три мохнатых, дрожащих клубка, спали, забывшись тяжёлым сном, лесавки — кровные родственницы лесовичка. Знамо дело, перепугались сильно, не по годам им уже таковские вот злоключения переносить. Их тёмно-бурые шубки слились с корой, и только кончики носов подрагивали, улавливая странные городские ароматы.
Их разбудил не шум, а неестественно тёплый для зимнего леса воздух, пахнущий чем-то сладким и пряным.
— Степаша, голубчик, мы по весне проснулись? — проскрипела старшая, Матрёна, с трудом разжимая слипшиеся от сна глазки-бусинки. — Или это уже следующая осень наступила? Папоротник, что ли, так странно цветет? — она подслеповато уставилась на мерцающие разноцветные лампочки.
— Это, матушка, нечто похуже, — мрачно ответил Лесовичок, с тоской глядя на асфальт, где ему мерещилась погребённая под бездушным покрытием земля. — Сам ещё не разобрался.
Но долго предаваться унынию было некогда. Духи — существа практичные. Чтобы выжить в новом мире, нужно быть полезными — и они быстро нашли свою нишу. Отчаяние постепенно сменилось азартом первооткрывателей.
Так был создан «Креативный отдел счастья» прямо на ветвях новогодней ели.
Лесовичок Степан Степаныч взял на себя логистику и создание атмосферы. Невидимый для людей, он мягко подталкивал задумавшихся родителей в сторону от шумных толп и опасных для детей креплений, направлял потоки людей так, чтобы никто не толпился, а в самом центре площади, вокруг елки, создавал зону абсолютного, почти лесного умиротворения. Уже к конце первого дня на новой службе он нашёл способ направлять дуновения ветра так, чтобы они доносили до людей запах хвои и мандаринов, а не выхлопных газов.
Кикимора Маркиза III Болотная стала арт-директором. Кому, как не ей, обладающей развитым чувством прекрасного, было отвечать за эстетику? Ведь это её эко-хижина в трясине была самым ярким объектом на три болота, благодаря коллекции металлических бутылочных крышечек и фольги от шоколадок. Теперь она регулировала блеск гирлянд, делая его то нежным и мерцающим, как светлячки над болотом, то ослепительно-праздничным для идеальных селфи, и шептала на ушко работникам ярмарки, как красивее разложить пряники и куда поставить самовары, чтобы их медный блеск ласкал взгляд.