Юлия Зонис – Культурный герой (страница 11)
Прожекторы над портом налились малиновым светом и замигали в сложном ритме.
– Опять их кризоргские диверсанты захватили, – заметил Кир. – Своим сигналят, негодники.
С моря потянуло сквозняком. Приближался рассвет.
Ирка с Венькой лизались на диване – вспоминали добрые старые времена, не иначе. Ирка временами отрывалась от Веньки, облизывала губы и оглядывалась на Кира – ревнует, нет? Кир не ревновал. Кир задумчиво перебирал кассеты. Допотопный магнитофон жевал что-то вроде французского шансона, и непонятно было – то ли это и вправду французский, то ли пленка настолько истерлась, что уже просто не различишь слова.
Максик вошел, отложил в сторону букет и бутылку и сразу устремился к столу с бутербродами и тортом. У стола, пригорюнившись, сидел Вовка и перебирал струны гитары. Пел блатное, жалостное, странным образом сочетающееся с бурчанием магнитофона. В блюдце перед ним дотлевал бычок, в стакане выдыхалась водка. Максик схватил сразу два бутерброда, с колбасой и бужениной, и первый уже запихнул в рот, когда его перехватил Кир.
– Выйдем, покурим?
– Да я только что зашел.
– Выйдем.
По пути к двери Кир ущипнул за зад пухлогубого юношу-визажиста и прихватил с подноса стакан с гранатовым соком. Юноша залился звонким девичьим смехом. Ирка, оттолкнув Веньку, соскочила с дивана и ломанулась на кухню – то ли плакать, то ли глушить водку.
– Хорошая девка. Чего ты с ней так?
– Not your fucking business.
Кир распахнул дверь и вытолкнул Максика на лестничную площадку. Максик покорно вытолкался. Бутерброд с бужениной он спрятал в карман.
На площадке Кир уселся прямо на ступеньки, поставил стакан и похлопал по бетону рядом с собой. Максик вздохнул и тоже сел, оберегая пальто. Кир вытащил из кармана пакетик с травой и ловко скрутил косяк. Затянулся, передал Максику. Тот вдохнул и закашлялся. Слезы брызнули из глаз.
– Ух ты, крепкая.
– А то. Друг один выращивает. Он с Кемерова…
Максик глянул непонимающе.
– Там первый корабль тушканский сбили, помнишь? Все пожгли – и корабль, и экипаж. Дружбан мой, не будь дураком, угольков на пепелище набрал и зарыл под теплицу. Трава после этого мощная полезла. Мутант.
В голове у Максика слегка поплыло. Он снова курнул. На сей раз пошло хорошо, и Максик радостно захихикал. Кир отобрал у него косяк.
– Не увлекайся. По первому разу может совсем башню снести, а башня твоя мне еще пригодится. Вот, соку попей.
Максик глотнул сока, приятного, терпко-сладкого. В голове немного прояснилось. Он нахмурился, вспоминая.
– Ты хотел чего-то. Про статью в Газете.
– Ага. Напиши-ка ты мне статью… Статью про то, как тушканчеги открыли завод по консервированию человеческого мяса.
– А они че, и правда открыли?
– А тебе какая разница? Напиши так: весь Периметр – это и есть завод. Одна огромная консервная банка. Стена – стенка банки. А когда прихлопнут сверху крышкой, тут-то и придет полный пиздец. Сделаешь?
Максик почесал в затылке.
– Сделать могу. Но глупо как-то. В Периметре же тысячи километров. Потом, из банки надо кислород выкачать, иначе ботулизм там заведется. А как с тысячи километров выкачаешь кислород?
– А ты придумай как, на то ты и писатель. Творец. Используй воображение. По мне, хоть велосипедным насосом, главное – читателя убеди.
Максик вздохнул еще раз и кивнул:
– Ладно.
– Вот и отлично. Другого от тебя не ждал.
Максик встал со ступеньки и направился к двери квартиры. Кир сзади окликнул:
– Эй, ты куда?
– В смысле? К Веньке.
– Мне статья послезавтра нужна. Давай, нечего тут время терять, дармовыми бутербродами отъедаться. Получишь гонорар за статью – свои жрать будешь, хоть с икрой. Хорошая статья будет, еще кое-что тебе сверх гонорара заплатим.
– Заплатим?
Макса смутило не само предложение, а множественное число. Кир у них в компании считался одиночкой. К тому же в голове окончательно прочистилось, и зародились вопросы.
– Тебе эта статья вообще зачем нужна?
Кир усмехнулся:
– А так, по приколу.
Странный прикол. Все еще почесывая в затылке и недоверчиво покачивая головой, Макс стал спускаться по лестнице. На нижней площадке оглянулся. Свет стоваттной, неизвестно зачем вкрученной в грязный патрон лампочки ослепил глаза – и на мгновение Максу показалось, что Кир на лестнице не один. Что стоит там еще кто-то, низенький, толстоватый, с лицом, похожим на блин. Впрочем, проморгавшись, Макс блиннорылого не обнаружил.
«Показалось, наверное», – меланхолично подумал он и полез в карман за оставшимся бутербродом.
Максик сидел на своем чердаке и пытался писать статью. За окном моросило. На подоконнике, по ту сторону стекла, расселась наглая сойка. В клюве у нее был зажат желудь. Птица все пыталась пропихнуть желудь в щель под рамами, но желудь в щель не лез. Наконец сойка выронила желудь, злобно тюкнула клювом по стеклу и, заругавшись, улетела. Максик потеплее завернулся в плед и продолжил строчить:
«Надо будет Толяна попросить смастерить какую-нибудь дрянь в фотожабе», – подумал Максик и потянулся к чашке с кофе. Небо за окном слегка расчистилось. Серые туши домов зазолотели вечерним светом. Максик закрыл файл со статьей и с отвращением отодвинул лэптоп.
Стихи. Вот то, что он хотел писать. Слова, пронизанные страстью, полные смысла, рвущиеся из глубины души слова. Вместо этого он пек одну за другой заметки в Газету, и изредка, по дружбе, редактор «Младости» печатал что-то из его старого творчества. Но старое творчество уже не устраивало Максика, а новых стихов не было, будто закупорило внутри у него какой-то источник, будто выросла сплошная стена – куда там тушканчегам со своей жалкой постройкой.
«Слова, – сказал Максик, глядя на отклеивающиеся полосами обои. – Слова. Дрова. Трава. А хорошая у Кира была трава. Тьфу. Слова – не права. Мурава. На мураве лежит вдова, над ней шуршит листва. Я говорю – и раз, и два, еби меня, вдова. Вдова сурова, как братва, и отвечает: “Черта с два”. Тьфу».
С отчаяния Максик даже полез в словарь рифм, но и словарь ему не помог – потому что, кроме рифм, в стихе должен быть и смысл. А смысла Максик не видел, хоть убей. Наконец, чуть не заплакав, стихотворец отбросил ручку (машинным письмом он поэзию осквернять не решался и стихи записывал только в блокноте) и рухнул на кровать. За окном опять задождило. Вернувшаяся сойка сказала «тиу-тиу» и, распушив красное горловое оперение, запела сольную арию Фауста из «АиДа».
Через два дня статья вышла в Газете. Толян, вдохновленный идиотичностью задания, налепил в фотожабе таких картинок, что даже у Максика волосы в паху стали дыбом.
– Крюки, – яростно хихикая, говорил Толян, – это ты хорошо придумал. Но механистично. Лучше… – И на экране появился чудовищный тушкан, в крючковатой конечности которого бился пухлый человеческий младенец. – Блин, не представляю, какие идиоты на это купятся.
Максик тоже не представлял, поэтому с удовольствием отправился пропивать гонорар в «Чинарике и свинксе». Там он узнал, что в город вернулась Анжела, и под ложечкой привычно и тоскливо заныло.
Анжела была потаскухой. Потаскухой в классическом, первозданном смысле этого слова. Вплоть до того, что давала за деньги. Впрочем, давала и просто так, и непонятно совсем, по какому принципу она выбирала – кому дать, а кому нет. То есть за деньги она давала всегда, но денег у Максика отродясь не водилось. А дать за так она Максику не хотела. Неясно почему – был он кудряв, хрупок, золотоволос и похож на севшего на диету сусального ангельчика или даже – немного – на великого поэта земли русской С. Есенина. Девушки его любили. Анжела – нет. Яркая, по-цыганистому красивая, то ли молдаванка, то ли грузинка, то ли вправду цыганка, она не отлипала от Кира, вызывая у Ирки злые слезы, ласково похлопывала по щеке Веньку, ложилась под Вовку и под Старлея. Она даже Игреку дала однажды, потом говорила – спьяну, но Максик знал, что она не пила. Вообще. Максику казалось, что Анжела блядствует специально, чтобы еще больнее его ранить. Сначала стихи. Потом Анжела. И стихи, и Анжела принадлежали другим, вот в чем беда. А кто виноват? Да кто угодно, хоть тушканчеги. Максик допил пиво в «Чинарике», с каждой секундой все больше ненавидя оккупантов. После пятой кружки (подсевший к нему добрый незнакомый пьяница старательно подливал в пиво водочку) Максик явственно увидел стоящего в дверях огромного крюкорукого тушканчега. На тушканской кривой руке висела Анжела и влюбленно смотрела на чудовище. Максик зарычал, отодвинул кружку и выбежал из бара. На улице вечерело. Бормоча под нос, Максик пошел через дворы к Анжелиному дому. Наверное, он заблудился, потому что попал в какой-то парк, где ветки отстегали его по лицу, а потом, совсем уже измученный, вывалился на проспект. На проспекте было ярко. Все освещало рыжее зарево. Пламя плясало над тушканчеговым консульством, как грива взбесившегося жеребца. На мостовой перед консульством собралась толпа, где-то в другом конце проспекта выла пожарная сирена. Макс протиснулся ближе к зданию и тут же отшатнулся – в лицо дохнуло жаром. Полыхало уже основательно. Было ясно, что пожарники не успеют.