Юлия Зонис – Атлант и Демиург. Богиня жизни и любви (страница 5)

– Хочешь сказать, его попытаются убить до того, как он соберет легионы?

– Несомненно, – кивает воин. – Несомненно, попытаются. И очень желательно это предотвратить.

Вельзевул чешет лоб, содрав пару струпьев и раздавив несколько гнойных бубонов.

– Да, тут ты прав, Эниалий. Кстати, дурацкое прозвище, не находишь? Тебя в детстве, случаем, не дразнили Аналием?

Если это и злит воина, то вида он не подает, и чеканно-красивое лицо остается невозмутимым. Только вот эти звериные огоньки в глазах…

– С другой стороны, – тянет демон, дергая себя за ухо, – мы не знаем, что он намерен делать и куда поведет легионы.

– Мы не знаем, – эхом отзывается Арес, – но мы можем это узнать. А точнее, сделать так, чтобы он повел их туда, куда нужно. Ты ведь, кажется, не в ладах с Бельфегором?

– Тебе-то какое дело до моих терок с братом? – сопит Мушиный Король.

– Никакого, – пожимает плечами воитель. – Так просто, застоялся я без хорошей драчки. Хотелось бы размяться.

– …Огни в храме моей матери сегодня особенно ярки, – говорит тот, кто занимал место по правую руку от Бельфегора.

Сейчас он избавился от шипастого церемониального шлема, нагрудника и латных перчаток. На нем свободного кроя рубаха. Он стоит у стрельчатого окна в своих покоях в замке Пламя Бездны. В отличие от нарочито роскошных залов внизу эти комнаты просты, почти аскетичны – в них нет ничего лишнего и ничего такого, о чем придется жалеть, потеряв.

За окном открывается вид на все слои ирреальности, на текучие болотные огни, на непроглядный мрак, на переливы сумасшедших красок, на пламя цвета вина и крови, на рассвет в холодных северных горах. Сейчас воин смотрит на Нью-Вавилон, на храм Астарота/Астарты, видимый отсюда примерно с высоты птичьего полета. В Нью-Вавилоне давно наступила ночь. На плоской крыше храма действительно пылают гигантские семисвечники, и кровь стекает по ступеням из черного кварца.

– Ты же знаешь, Абигор, – мягко отвечают ему из-за спины, – что Астарот содрал бы кожу с твоего смазливого личика, услышь, как ты называешь его матерью.

Воин оборачивается. Он действительно слишком хорош для демона. Говоря откровенно, он был бы слишком хорош для человека, бога, альва или даже ангела, если бы ангелы существовали в этом мире.

– Ее тут нет, – отвечает он отцу. – Нет последние две тысячи лет, и, полагаю, в немалой степени из-за тебя и твоих любовных похождений.

Бельфегор усмехается, как могла бы усмехаться змея.

– Кажется, ты пытаешься уязвить меня, сынок?

– Нет, – качает головой Абигор. – Если я что-то хочу сказать, то говорю прямо. Так вот, я прямо говорю: мне не нравится твоя затея, и добром она не кончится.

Великий герцог заламывает бровь, становясь немного похожим на фаустовского Мефистофеля.

– И на твои сегодняшние речи, конечно, никак не влияет тот факт, что он поклялся тебя прикончить?

Абигор пожимает плечами.

– Я невиновен перед ним.

– Интересно, – все с той же змеиной улыбкой говорит его отец, – как ты это докажешь. Или полагаешь, что возьмешь над ним верх в поединке? А потом, опустив меч, милостиво промолвишь: «Давай обнимемся, братец, ведь это вовсе не я заманил тебя в ловушку, а наш коварный и вероломный отец». Как думаешь, на каком из этих слов он вырвет твой язык и скормит своим воронам?

Абигор снова переводит взгляд на город за окном, город, отделенный от Пламени Бездны расстоянием в тысячи парсеков и десятки слоев реальности, город, находящийся всего в двух шагах.

– Темная Пифия предрекла, что он уничтожит тебя и Бездну, – произносит он. – И ты не нашел ничего лучшего, как поглотить его мать. Дурное подражание олимпийцу, и сколько бед оно уже принесло.

– По крайней мере, я не рожал его из головы и не страдаю от этого мозговым параличом, – хмыкает великий герцог.

Он подходит к простому креслу из дерева, с высокой резной спинкой, и усаживается, перекинув ногу за ногу.

– И насчет подражания олимпийцам я бы на твоем месте тоже не разорялся. Как там поживает твой сладчайший дружок Арес? Вы нынче шпилитесь или сделали перерыв в отношениях?

Абигор не оборачивается, но плечи его напряжены. Великий герцог удовлетворенно ухмыляется.

– Всегда говорил, что ты пошел в свою шлюшку-мать.

Крутанувшись на месте, молодой красавец яростно глядит на отца. Его глаза, обычно похожие на звездное небо безоблачной ночью, горят сейчас недобрым огнем.

– Еще одно слово…

– И что? – перебивает его Бельфегор.

Поразмыслив, он скручивает из пальцев дулю и тычет ею в сторону сына и наследника.

– Ты пронзишь меня копьем? О все оттенки Бездны, давай же, давай… Соверши хоть какой-то поступок, иначе мне все-таки придется отписать дворец твоему младшему братику.

Абигор кривит совершенной формы губы и молчит. Бельфегор кивает сам себе.

– Так я и думал. И послушай, не тешь себя напрасными измышлениями. Я, конечно, пожрал Яфит, но вовсе не потому, что боялся ее будущего отродья. Просто в тот момент мы славно кувыркались в постели, а в спальню зашел Астарот, и я не придумал ничего лучшего. Так уж получилось…

– Избавь меня от своих гнусных откровений.

– Почему же? Старый папочка желает исповедаться в грехах юности, – паясничая, восклицает Бельфегор. – Так что послушай. Мальчишка вернулся из Миров Смерти. Я-то полагал, что он сгинул и никакой пользы от него больше не будет, но он вернулся и пользу еще принесет. Я уничтожу олимпийцев и их жалких прихвостней, Абигор, и ты мне в этом поможешь – иначе судьба Андраса покажется тебе беззаботной прогулкой по цветущим садам Элизиума.

Глава 3

Равнинный Храм

Если у меня и оставались иллюзии насчет того, что легионы – это какая-то метафора, попытка объяснить очередное не поддающееся осмыслению явление, то довольно скоро я их лишился. Легионы были легионами, в каждом – десять тысяч разноранговых бесов, от рядовых до легатов, и все они подчинялись Андрею. Точнее, они были его частью, как теперь – вынужден признаться – в большой мере и я сам. Еще точнее, он состоял из этих легионов, так что «собраться» в данном случае буквально значило – собраться воедино. Вообще мне следует избавиться от такого ненужного и тормозящего работу рассудка качества, как изумление. Я изумлен. Я крайне обескуражен. Я поставлен в тупик. Что вообще это должно означать? Еще несколько недель назад, если бы мне сказали, что вон тот старик вчера был камнем, а завтра станет рыбой и будет летать по небу, я бы отправил утверждающего это человека к психиатру. Сегодня бы просто пожал плечами. Это не значит, что вселенная маркграфа Андраса лишена порядка и в ней царят безумие и хаос. В каком-то смысле она намного более упорядочена, чем наша. Но не буду слишком забегать вперед.

Начнем с Храма. Он называется Равнинным, хотя расположен в горах. По сути, он и есть красноватая гора из крошащейся сухой породы, изъеденная пещерами, переходами и залами. Залы пахнут сандалом и ладаном, хотя в этой земле нет ни ладана, ни сандала, и травы, тлеющие в бронзовых курильницах, мне незнакомы. Коридоры сплетаются, разветвляются, отходят в стороны и вниз под разными углами, и везде этот одинаковый камень цвета обожженной глины. Не запутаться в лабиринте нельзя, но, запутавшись, нельзя не найти выход, потому что все переходы ведут только туда, куда тебе нужно попасть.

Сейчас мне, похоже, нужно попасть на верхнюю наблюдательную площадку. Я поднимаюсь по истершимся за тысячелетия ступеням, то ли искусственного, то ли природного происхождения, и, пригнув голову, вхожу в узкую арку проема. Из арки бьет свет. Это хорошо. За аркой находится одна из обзорных площадок, и в последние дни я полюбил встречать здесь рассветы. Я не поклонник ранних пробуждений, никогда им не был, но сейчас мое поведение объяснить очень просто – ни в каком мире, ни в каком чудесном сне или даже галлюцинации я не видел рассветов подобной, уникальной красоты. Небо изгибается над моей головой, как огромный пузырь всех цветов побежалости, и краски сменяют друг друга ежесекундно: золото, медь, янтарь, бронза, киноварь, сапфир и изумруд, кровь, мед, винный камень и черный как ночь бархат, и такие цвета, названий которым нет в человеческих языках. Не все рассветы тут так прекрасны, но подобное случается часто. Андрей объяснил мне, что это определяется близостью к Бездне и Эмпиреям. Чем ближе, тем диковинней краски, а Храм, хоть и является нейтральной землей, расположен к ним достаточно близко. Бездна и Эмпиреи, два Великих Аттрактора этой… вселенной, реальности, этих измерений? Все устремляется к ним. Услышав это, я тут же задумался, а не происходит ли что-то похожее и в нашем мире, но в результате своих размышлений заработал только головную боль.

Теперь о Храме. Как я уже говорил, Равнинный Храм – нейтральная земля. И демоны, и боги (и, конечно же, обычные смертные) могут вступить на его территорию, но не могут развязывать на ней войны. Насилие здесь нельзя совершить чисто физически. Поначалу я думал, это потому, что в Храме не работает никакая магия, кроме магии этого места (неправильно называть естественные законы здешнего мира, применимые к сверхчеловеческим существам, магией, но я пока не могу подобрать лучшего слова), однако вскоре понял, что это не так.

Служители Храма практически незаметны. Сперва мне казалось, что он населен призраками, видимыми только в сумерках, этими фигурами в широких арабских плащах с капюшонами, которые то появляются, то исчезают снова, когда идешь по его коридорам, и зажигают светильники, и снабжают нас водой и пищей, но стараются минимизировать общение и свое присутствие. Оказалось, что и тут я ошибался. Мы были не единственными беглецами, нашедшими здесь убежище, потому что на второй или на третий день я увидел детей.