Юлия Жукова – Замуж с осложнениями (страница 19)
Теперь что у него там с лицом?
С лицом всё не так плохо, ранка-то, собственно, одна, и та легко закрывается после дезинфекции. Нет, мой завариватель швов – великая вещь. Жаль, её не было у того, кто зашивал Азамата…
Ну вот, пациент стабилизирован. Пульс почти нормальный, зрачки на свет реагируют. Скоро должен очнуться. Надеваю ему на запястье пульсометр – запищит, если что.
– Всё? – осторожно спрашивает Тирбиш.
– Ну да, – вздыхаю удовлетворённо. – Теперь ждём, когда очнётся и что расскажет. Пока больше симптомов нет.
Тирбиш кивает, как будто понял. Впрочем, скорее, он реагирует на мой спокойный тон. Мы слегка прибираемся, он выливает отходы производства, я собираю свои причиндалы обратно в мешок от греха. Вид обрезков кишок у Тирбиша отвращения не вызывает, видимо, царапина на лице гораздо противнее.
Я уже открываю рот попросить его посидеть тут, присмотреть за больным, когда дверь вдруг распахивается и входят Азамат с Алтонгирелом. Азамат такой мрачный, что аж лицо потемнело, не знаю уж, как это возможно. Алтонгирел, наоборот, серовато-бледный, глаза пустые и как будто даже отощал, хотя всего-то прошло несколько часов.
– Что ты тут делаешь? – спрашивает он меня, хотя и без выраженной вопросительной интонации. Видно, мозги совсем отключились, надо же, как переживает.
– Я, – говорю, – врач. Я тут лечу. Вам надо было меня сразу разбудить, когда он вернулся.
Алтонгирел никак на мои слова не реагирует, бредёт к кровати, садится на край, почти в лужу крови, и остаётся неподвижно сидеть. Надо будет кого-нибудь запрячь поменять бельё. Алтонгирел сейчас вряд ли способен на конструктивную деятельность. Не знаю, правда, из-за чего он больше страдает: что его парень ранен и в опасности или что у него лицо повреждено. Ладно, по умолчанию выберу первый вариант, не буду сволочью.
Азамат, кажется, осознаёт, что в моих словах есть доля истины.
– Мы привыкли обходиться своими силами, – говорит. – Но я рад, что вы решили помочь. У вас есть… какие-то прогнозы?
– Да, – энергично киваю. – Причин для волнения нет. Он стабилен, скоро должен очнуться. Если кроме тех повреждений, что мне удалось обнаружить, никаких других нет, то он полностью выздоровеет.
Азамат кивает с некоторым облегчением, хотя, по-моему, он мне не верит. Ну, если у них женщины в принципе не могут быть врачами, то неудивительно, что он мне не доверяет. Ладно, погоди, сам увидишь.
Алтонгирел меня, похоже, вообще не слышит. Подхожу к нему, щёлкаю пальцами перед лицом. Конечно, я всё понимаю, у человека горе, но я ему ещё своё подпорченное здоровье не простила. Он слегка фокусирует взгляд.
– Если он очнётся, позови меня. Я буду в кухне. И если вот эта штука у него на руке запищит, тоже позови. Причём очень быстро. Это понятно?
Он открывает рот, потом передумывает и кивает. И снова отключается от внешнего мира. Поворачиваюсь к Азамату:
– Думаешь, он меня услышал?
– Да, – говорит Азамат уверенно. – Он всё сделает. Пойдёмте.
Обнаруживаю, что Тирбиш под шумок уже смылся. Не знаю уж, чем так ужасен кусочек пластыря на лбу, но зато, когда я наконец-то дохожу до кухни, там уже пахнет едой. Правильно, мальчик, мыслишь. Как говорится, если врач сыт, то и больному легче.
– Где Гонд? – спрашиваю у Азамата. Он снова мрачнеет.
– Пока что заперт у себя.
– Мне надо будет его осмотреть.
– Что? – капитан аж сощурился, как будто кислое что-то откусил.
– У него рука сломана, – говорю.
– Он сам виноват.
– Эцаган тоже сам виноват, – говорю. – Ему теперь за это умереть?
Азамат тяжело вздыхает.
– Ваше внимание плохо сочетается с наказанием.
– Наказывать будешь потом, когда я удостоверюсь, что он вне опасности.
– Ладно, – кивает. – Вы правы.
Тут Тирбиш подносит мне какие-то жареные пельмени, и я временно утрачиваю способность говорить. Азамат сидит напротив и смотрит, как я ем. И меня это даже не раздражает, не то что не смущает. Кстати, вот ведь интересно, мне кажется, что я называю его на «ты», а он меня – на «вы», хотя во всеобщем нету разницы. Это после того как я с ним в обнимку поспала. Интересно, что должно случиться, чтобы и он на неформальный тон перешёл?
Видимо, забыв о моём присутствии, Азамат трёт лицо с той стороны, где ожоги. Ну да, я понимаю, что ты думаешь. Однако обещать тебе, что у Эцагана не будет никаких последствий на лице, я не могу, даже если уверена, что их не будет. Потому что если будут, то получится намного хуже, лучше уж сейчас понервничать.
– Он всегда переживает, если я с Алтонгирелом ссорюсь, – говорит капитан. Прекра-а-асно, давай теперь ты ещё себя во всём обвинишь.
К счастью, он не продолжает развивать мысль, хотя на лице всё написано светящимися буквами. В перерыве между двумя пельменями откладываю ложку и беру Азамата за руку, безвольно лежащую на столе. Обхватить не могу, так, сбоку прихватываю, как прищепка.
– Всё будет хорошо, – говорю. Это, конечно, ответственное заявление, но я тоже не железная.
Азамат пускает меня к Гонду и сам заходит следом. Бедный парень, похоже, решает, что вот сейчас его казнят.
– Не волнуйся, – говорю, – Эцагану тоже достанется. От меня лично.
В ответ слышу только нервное сглатывание.
Перелом у него закрытый, с небольшим смещением. Мелких осколков нет. В принципе, ничего страшного, он даже не вскрикивает, когда вправляю. Может, конечно, решил перед капитаном продемонстрировать стоицизм, не знаю. Накладываю шину с применением куска какой-то аппаратуры, специально для этой цели найденного на складе. Азамат смотрит как заворожённый. И где они были все эти века…
Напоследок капитан окидывает Гонда грозным взором, и мы выходим. Идём куда-то… Точнее, это Азамат идёт, а я за ним следом, не знаю зачем. Привычка уже, наверное. В неизвестном мне отсеке корабля навстречу нам попадается один из старших в команде, тот, что сидит за столом справа от Алтонгирела.
–
– Кого?! – рявкаю я, не давая Азамату и слова сказать.
– Эцагана… – растерянно отвечает мужик.
– Когда он лет через семьдесят умрёт от рака прямой кишки в своей постели, это будет не ваша проблема, – говорю с некоторым нетерпением. Нет, ну можно не верить, что я хороший врач, но не до такой же степени!
Собеседник переводит озадаченный взгляд на капитана.
– Не суетись, Хранцицик, – произносит капитан, и я фыркаю совершенно неприличным хохотом прежде, чем успеваю скомандовать себе промолчать. Азамат что-то там продолжает говорить про то, что моего пациента рановато хоронить.
– Но я же сам его бинтовал, там нет шансов… – бормочет человек с чудо-именем. Это заставляет меня резко посерьёзнеть.
– А, так это был ты? А промыть раны или хотя бы кровь остановить тебе в голову не пришло? – напускаюсь на него. Я, может, тут и в гостях, и маленькая, и беззащитная, но когда речь идёт о моём пациенте… голову откушу только так.
– Естественно, я промыл! – возмущается он.
– Ага, с расстояния в два метра! У него всё лицо в крови было, когда я зашла!
– Ну так заново натекло! Что вы думаете, кровь ждать будет?
– Я думаю, что можно было зашить!
– На лице?!
– А что?!
– На лице нельзя зашивать! Тут уж как срастётся, у каждого своя судьба.
Очень хочется побиться головой о стенку. А лучше побить кое-кого. Больно.
– А на животе что? Тоже нельзя?
– Так раны сквозные, я же не могу внутри зашить! Ну и какой смысл…
Держите меня семеро. Иначе точно стукну.
– Значит так, – говорю, – я зашила всё. Это раз. Эцаган выживет, это два. А три – ты, хрен-цуцик, уйди с глаз моих, пока я тебе что-нибудь не пришила!
Шарахается, как от огня, в панике зыркает на капитана и, получив, видимо, разрешение, исчезает куда-то в боковой коридор.
– Это, что ли, бортовой врач? – рычу. Нет, ну правда, ребёнок из экошколы лучше бы справился!
– Нет, у нас на борту нет целителя, – говорит Азамат, тихо стерпевший мои вопли. – Их и на Муданге-то не хватает.
– Что, муданжцы патологически неспособны врачевать? Почему нельзя обучить столько, сколько нужно? Где рыночная экономика, в конце концов?! – что-то я разбушевалась.