Юлия Землянская – Черное озеро (страница 8)

Потом Паша предложил пополнить запас дров. После зимы валежника кругом было много, так что сбор дров много времени не занял. В этих краях день заканчивался рано. Солнце уже начало клониться к горизонту, и пространство окрасилось в теплые тона, а воздух, напротив, стал пронизывающе холодным. Но за работой шансов замерзнуть не было. А когда Герман взялся за колку дров, то вскоре и вовсе скинул куртку.

Разговоры о жизни в лагере порой перемежались сторонними темами, в основном о профессиональном опыте каждого. Паша, участвовавший уже не в одной экспедиции, восторженно нахваливал своего босса, который, по его словам, в таких дебрях сумел организовать предельно удобное пребывание, ведь ему было с чем сравнивать. А в еще больший восторг Паша пришел, когда узнал, в какой сфере журналистики специализируется Чернов.

– Спасибо, Господи, что послал нам этого замечательного человека! – воскликнул он, протягивая руки к небесам. – Я ж заядлый рыбак. Тут улов просто невероятный! Какой тут окунь! А щука, а лещ! Мы ж теперь можем по выходным вместе рыбачить. Прошлым летом только Алима составляла мне компанию, и то нечасто, остальные – не фанаты этого дела.

– Вот за это и люблю свою работу, – переведя дух, произнес Герман, – за возможность совмещать приятное с полезным. И порыбачить в удовольствие, и материал собрать. Одним выстрелом двух зайцев.

Паша просиял, словно услышал самую правильную вещь на свете:

– Вот это я понимаю, подход, дружище!

Но Герман не стал зацикливаться на рыбалке. Сделав вид, что невзначай сменил тему, он продолжил:

– К слову о материале, я как раз хотел выспросить у Милена про здешнюю флору и фауну. Любопытно узнать, что тут водится на суше и в воде. Да и хорошо бы скорее согласовать перечень работ, которые мне могут доверить.

– Ну, про флору и фауну тебе Милен, конечно, расскажет и материалы даст почитать, а насчет работ… это, скорее всего, не к нему.

Герман вопросительно посмотрел на Пашу, и тот охотно пояснил.

– Милен как бы начальник и за все отвечает, но только на бумагах. Тут Лада всем заправляет.

Герман так удивился, что даже отложил топор. Собеседник, заметив выражение его лица, издал веселый смешок:

– Не всем дано грамотно руководить. Лада превосходный антрополог, но по ее части здесь работы почти нет. Милен с ней очень давно знаком и о ее лидерских способностях не понаслышке знает, поэтому пригласил ее. Поверь, каждый из них на своем месте.

– А Милен тогда чем занимается?

– Честно признаться, он очень много работает, – и, судя по интонации, Пашу это несколько тревожило. – Занимается реставрацией, на раскопы захаживает редко, когда хочет разгрузить мозг и поработать лопатой. На разведках частенько пропадает. А вечерами, иногда и в выходные, обкладывается своими книжками и бумажками и может просидеть с ними до утра. Отчетность в основном ведет Лада, а он изучает всякие исторические сводки и пишет свои научные труды.

Герман молча потер лицо ладонью и вернулся к колке дров.

Немного погодя поленница была заполнена доверху.

– Ну что, мой дорогой помощник, осталось дело за малым: воду набрать на сегодня и завтра. Мы с ручья носим, потом через фильтры на кухне прогоняем. Чистейшая! Хоть пей, хоть готовь.

– Вперед, – коротко ответил Герман, натянув куртку.

Следом за Пашей он двинулся к летней кухне, откуда уже тянуло запахами свежезаваренного чая и чего-то неуловимо домашнего.

Глава 4. Тропа забытых имен

Милен вмешался в их недолгое партнерство в тот самый момент, когда Паша, с энтузиазмом сияя, уже планировал вовлечь новенького в приготовление ужина. Вербицкий, чуть улыбнувшись, с иронией заметил, что наглая эксплуатация гостя, только-только пережившего долгую дорогу, – идея сомнительная. Сам же он давно ждал шанса показать Герману деревню кочевников, причем до захода солнца. Паша, хоть и поморщился, остался готовить плов в одиночестве.

Чернов взял из палатки фотоаппарат и фонарь. Они двинулись на северо-восток, шаг за шагом углубляясь в лес. После недавнего разговора с Ладой Милен выглядел спокойнее и даже разговорился. Он вежливо спросил Германа, все ли его устроило, что ему уже успели показать, а затем с притворным вздохом посетовал, что не отбил новенького у Паши раньше. К удивлению Чернова, путь до поселения оказался длиннее, чем он ожидал.

– А почему вы не разбили лагерь ближе к деревне? – спросил он, когда очередная пауза в диалоге затянулась.

– Все дело в воде, – ответил Милен, встретившись с ним взглядом. – Этот ручей, куда вы с Пашей ходили, – единственный поблизости.

– Тогда по какому принципу кочевники выбрали место? Я считал, что все поселения строились ближе к рекам.

– Верно, и это поселение не было исключением. Смотри, – он указал вперед.

Герман не сразу понял, на что смотреть. Но, чуть продвинувшись вперед, увидел: дорогу им преградило высохшее русло реки. Довольно глубокое, усеянное камнями, которые почти полностью заросли мхом. Подойдя ближе, он заметил, что на самом дне поблескивала вода, но это, скорее всего, была скопившаяся после недавнего дождя влага, а не течение обмелевшей реки. Слева в нескольких метрах он увидел свежесколоченный археологами мостик, куда и направился Милен.

– Почти пришли, – произнес он, ступая на деревянную конструкцию.

Перебравшись на другой берег, они обогнули холм и оказались у порога времени. Деревня выглядела так, будто ее оставили в спешке – не вчера, не год назад, а в каком-то странном, неведомом прошлом. Семь с половиной домов, тесно прижавшихся друг к другу между соснами, стояли молчаливыми свидетелями своей истории. Некоторые ставни были заперты, другие раскрыты настежь, словно кто-то только что заглядывал в пустые дома. Ощущение было такое, будто деревня дышала – не ветром, а какой-то своей, непостижимой жизнью.

Чернов не смог сдержать восхищенного возгласа. Перед ним раскинулось место, пронизанное странной атмосферой – ни один из увиденных им пейзажей не вызывал таких чувств.

Милен уверенно направился к центру деревни, а Герман поспешил за ним, поправляя ремень фотоаппарата на плече.

– Ух ты, а это что такое?

Между домами, скромными и словно смирившимися со своим одиночеством, вдруг возникла странная постройка. Что-то неуловимо древнее было в ее очертаниях. Каменный фундамент, темный от вековой сырости, словно впитывал в себя память времени. Колонны из цельных стволов деревьев держали шатровую крышу, изгибаясь, как застывшие в танце фигуры. Резьба на них выглядела так, будто ее создатели не просто вырезали узоры, а вкладывали в них заклинания. Просторные арки между колоннами могли бы с легкостью пропустить человека с разведенными руками. В центре стоял восьмиугольный стол, окруженный лавками. Все это казалось нетронутым – или нарочно оставленным, чтобы напоминать о тех, кто однажды собрался здесь в последний раз.

– Скорее всего, это было что-то особенное, – задумчиво ответил Милен, шагая к сооружению вслед за Германом. Он взбежал по ступеням с легкостью, которая казалась почти неуместной в этом месте. – Вероятно, являло собой капище и вместе с тем служило местом, где собирались на вече. В науке нет аналогов таким сооружениям – в древности ничего подобного не строили. И это вариант того, во что могли бы эволюционировать языческие святыни славянских народов, если бы не христианство.

Герман медленно огляделся, всматриваясь в детали. Колонны, стол, арки – все казалось одновременно знакомым и чуждым.

– Просто невероятно, – выдохнул он, как будто это место смотрело на него в ответ.

– Раньше святилища были под открытым небом, имели ограждение круглой формы, а по центру располагались идолы, – воодушевленно продолжал Милен, буквально сияя от того, что на журналиста это место произвело столь сильное впечатление. – А здесь по центру – стол – возможно, как символ единства людей, сидящих за ним. А идолы, они же колонны, стали оградой и напоминают больше стражу, чем изваяния божеств.

Резные стволы деревьев и правда оказались идолами: под самой крышей были вырезаны их строгие лики, которые смотрели на восток. Остальное пространство до самого основания было покрыто символами и узорами, что складывались в неразрешимую головоломку. Ветви, боги, руны – все сливалось в единую историю, понятную лишь тем, кто ушел навсегда. И в этой истории было что-то одновременно родное и пугающее, как будто сама земля шептала: «Они были здесь, но ты никогда не узнаешь, почему».

Ветер пробежался между арками, словно оживляя лики богов под крышей. На мгновение возникло ощущение, что место живое, смотрит на них, а может, даже слушает. Герман отогнал от себя это неуместное чувство и принялся за сьемку. Вербицкий же ненавязчиво и с большой любовью продолжал знакомить его с пантеоном богов. Сварога и Ярило Герман узнал сам, остальных – ученый подсказал. С каждым словом в памяти начали всплывать давно позабытые образы: символ Макоши в виде женского силуэта с нитью судьбы, руны из детских книжек, печать Велеса, Мировое Древо Рода – Явь, Правь, Навь. Все это – родное, впитанное с молоком матери, отзывалось щемящим теплом в сердце и одновременно холодило затылок от осознания того, что кто-то сумел донести эти сокровенные символы и обычаи с древнейших времен до наших дней.