Юлия Яковлева – Бретёр (страница 41)
Мурин смотрел, как летят назад дома. Промахнули по Невскому. Засвистел ветер на Дворцовой. А уж как принялся за Мурина, когда выехали на мост! Ремешок под подбородком пришлось застегнуть, чтобы кивер не улетел, как пустое ведро, в невские волны. Хвост Палаша стоял по ветру, как вымпел, — совершенно параллельно мостовой. Река была страшна. Но едва экипаж покатил по острову, в линии, ветер стих, как по волшебству. Здесь, в уютных улочках, ему негде было разбежаться. Здесь традиционно жили те, кто не любил преувеличений и излишеств. От домов дышало немецкой опрятностью. Дом советника Трифонова был на каменном фундаменте. Но сам деревянный. Хоть и подражал всем каменным модам по ту сторону реки: белые колоны, карнизы. Стекла сверкали чистотой. За ними — кружевные занавески. Задернутые.
Коляска остановилась. Мурин сошел, испытывая некоторое недоумение. Он не потерялся бы, делая визит в незнакомый дом на
Дверь отворила служанка в полосатом чепце и переднике, бросались в глаза красные щеки и белесые ресницы. Она могла быть голландкой, немкой, финкой. А могла быть и вологодской бабой.
Мурин решил говорить по-русски:
— Добрый день. Доложи, будь добра. Ротмистр Мурин к твоей госпоже с визитом.
Дверь перед его носом неучтиво захлопнулась.
Мурин уже было потянулся опять к бронзовой щепоти. Но тут дверь так же внезапно отворилась, и служанка по-русски, но с неуловимым акцентом сказала:
— Прошу вас, господин.
Мурину пришлось пригнуться, входя.
— Прошу наверх, — показала служанка на лестницу. — В первом этаже пол перекладывают.
Ступени выли и скрипели под его ногами. Он снова пригнулся, входя.
Комнатка была небольшая. Диван и кресла были обиты ситцем в цветочек. Шторы с бомбошками закрывали дверь, которая вела далее в личные комнаты. На крашеных стенах висели акварели в ореховых рамках. Каминная решетка блестела. Деревянный пол блестел. Все говорило: мой стакан мал, но я пью из своего стакана — и уж не сомневайтесь, чистого!
Мурин понадеялся, что миссия его увенчается успехом.
Бомбошки дрогнули. Вошла женщина неопределенного возраста. В руке она держала платочек. Нос и глаза ее были красны, особенно нос, разбухший и шершавый: в Петербурге царила осень. Мурин плохо мог разобрать, сколько даме лет, коль скоро она в чепце. Следом вошла немолодая раскормленная болонка, пятна вокруг глаз и пасти придавали ей нечто замызганное.
— Пс, — чихнула женщина, успев деликатно поднести к носу платочек.
— Госпожа Панкратова, — поклонился он ей, точно перед ним была вдовствующая императрица.
— Господин Мурин. — Дама присела, лягнув назад ногой.
— Пс, — чихнула собачка неотличимо от хозяйки и потянулась носом к его ногам, видимо, учуяв далекий, выцветший запах Колобкова кота, то есть кошки.
Мурин изо всех сил старался не смотреть вниз.
— Прошу великодушно меня простить, не имею чести быть вам представленным.
Дама с искренним и, в сущности, располагающим любопытством разглядывала его мундир, золотое шитье. Мурину казалось, что он сквозь ее слезящиеся глаза читает мысли в голове под чепцом: «Тут одной канители пошло на червонец или даже четвертной».
— Я бы не осмелился. Но в нынешних обстоятельствах военного времени… я подумал, что упаду к вашим ногам и вы меня простите.
Дама вскинула глаза.
«Что я несу, — спохватился Мурин, продолжая говорить, — пересолил». Наконец сумел умолкнуть.
— Бонапарта бить едете? — приветливо заговорила она, убедившись, что установилась тишина. — Я по сапогам вашим поняла.
Мурин в который раз ужаснулся особой, совершенно непостижимой для него проницательности дамского пола. Как — по сапогам?! Он чуть не сказал: вас бы в штаб князя Кутузова, вы б всех французских шпионов переловили за неделю.
Ограничился учтивым поклоном:
— И поэтому я осмелился предположить, что могу иметь надежду на то, что расположу вас удовлетворить мою просьбу.
Мурин подумал: сказать «Возможно, последнюю»? — но постеснялся так уж явно выжимать слезу из немолодой собеседницы.
— Пс, — чихнула собачка. А дама изящно приложила платочек к своему носу.
Мурин предположил, что госпожа и собачка за годы совместной жизни срослись в единый организм, скрепленный животным магнетизмом (он слыхал про магнетизм также от образованного Ипполита). Глазки дамы забегали:
— Право, это довольно неожиданно. Дело, просьба… Я даже не знаю… Мы с вами незнакомы. Но я припоминаю… Авдотья Ивановна Мурина, в Пензе мужа моего покойного знакомая, не родня ли вам?
— Отдаленная. — Мурин понятия не имел ни о какой Авдотье Ивановне.
— Славно, — обрадовалась дама. — Я сразу так и подумала.
Указала Мурину на креслице, спинка его была покрыта вышитой салфеткой, чтобы господа не засаливали ее помадой для волос. Села сама, собачка вспрыгнула ей на колени.
— Какую же просьбу вам было благоугодно ко мне обратить?
Мурин устал от напряжения, в котором его держала обстановка квартирки, ее хозяйка и ее собачка, которая опять — «Пс!» — чихнула, Мурин невольно отодвинул ногу подальше — не набрызгала бы — и рубанул с плеча:
— Я хотел бы купить у вас принадлежащего вам мужика. Андриана Еремова.
Глазки дамы заметались. На щеках показались два розовых пятна.
— Это действительно… весьма неожиданно. Господин Мурин.
— Понимаю. Я дам ту цену, которую назовете.
Обстановка выглядела скромной, дама показалась не рамольной, он надеялся на ее благоразумие.
— Даже не знаю. Он трезвого поведения. Немолодой, вдовый.
«Ба», — подумал Мурин: вот так и узнаешь.
— Дети его уж выросли.
«Опять — ба!»
— Сколько он еще проживет, — практично размышляла дама. — Надо бы справиться в описи, сколько ему точно годков… Лет десять точно еще протянет. Если чахотку не схватит. Или несчастный какой случай… Но он поведения трезвого. Исправно присылает оброчные деньги. Уж не знаю, как он и где их зарабатывает, но присылает. Десять рубликов в месяц. Сколько ж это в год. Сто двадцать. Да если помножить на десять, даже на пятнадцать… Он вполне здоров, значит, все пятнадцать проскрипит, так, на пятнадцать помножить… — Она подняла на Мурина задумчиво горящий взор, а затем объявила: — Тысячу восемьсот рублей. Золотыми. Ассигнации я не возьму.
— Что? — вскрикнул Мурин. Собачка издала «Гр-р-р… Пс!» — и снова улеглась хозяйке на колени.
Брови недоуменно поднялись к краю чепца.
— Тысячу? Восемьсот? — спросил он уже потише.
Он утром успел изучить в газете, поданной к кофию, объявления об «отпуске в услужение» крепостных людей (но все понимали, что речь шла о продаже), смирился с тем, что придется заплатить за Андриана рублей триста. И даже готов был гнуть до пятисот, если барыня окажется тертая. Но никак не готов был, что его ставку просто смахнут со стола. Тысяча восемьсот!
— Но, дорогая сударыня, столько может стоить повар у графа Шереметева. А не… — он успел проглотить то, чего сообщать явно не следовало: — …обычный крепостной, к тому же немолодой и без семьи.
— Что ж, повара на продажу у меня нет.
— Но и я — не граф Шереметев.
Она поднялась и сделала движение к шторам с бомбошками, Мурин решился, запихал стыд подальше, и сказал:
— Сударыня. Прошу вас. Ведь я еду в действующую армию. Возможно, меня убьют. Сделайте мне одолжение. Ведь покупка у вас этого мужика, может статься, последняя радость в моей жизни…
Дама остановилась. На лице ее проступило нечто вроде сочувствия. В Мурине опять затеплилась надежда.
— Да какая ж вам с него радость? — искренне, точно убеждая ребенка, молвила она. — Он же из солдат калекой вернулся. Безногий. На деревяшках ходит.
— На деревяшках?!
Барыня глянула сочувственно:
— Зачем вам калечный?
Мурин кашлянул и доложил:
— На волю отпустить. Дать ему свободу.
Барыня посмотрела на него круглыми глазами. Затем взгляд ее отвердел:
— Что ж. Прошу всепокорнейше меня простить, что не смогла вам услужить. Но быть замешанной в безумствах такого рода не желаю. Эдак меня и в якобинцы, в робеспьеры запишут. Сердечно была рада…