Юлия Яковлева – Бретёр (страница 19)

Мурин похлопал другой рукой сверху, но слов не нашел. Только хмыкнул. Выпустил руку Прошина. Шагнул, запнулся о что-то мягкое, чуть не полетел с криком «Бля!», но Прошин успел его поймать в объятия и выровнять.

— Бля… — у Мурина запоздало заколотилось сердце. — Тут у тебя убиться недолго.

— А, это платье мое грязное. Извини. Сейчас. — Прошин пнул узел с пути. В узенькой камере вариантов было немного.

Мурин попытался подбодрить его шуткой:

— Гляжу, обслуживание тут в номерах — так себе. Стирку не дождешься.

Прошин нервно хохотнул. Стал ногой заталкивать под койку. Мурин наклонился, схватил узел:

— Давай заберу. Пока кто-нибудь башку тут себе не разбил.

Выйдя из камеры Прошина, Мурин притворил дверь. Она была не заперта. Первые страсти улеглись, все вспомнили, что Прошин был, по общему разумению, то, что у англичан называется «джентльмен»: не предполагалось, что он способен на такой бесчестный поступок, как побег из тюрьмы.

Караульного Мурин нашел в чисто выметенной комнатке у самого выхода. Она почти не отличалась от той, в которой держали Прошина. Разве была попросторнее или казалась такой от того лишь, что в ней не было кровати. И еще решетки на окне не было. На подоконнике стояла клетка с канарейкой. Караульный кормил птичку. Просовывал крошки между прутьями и посвистывал, с головой уйдя в это идиллическое занятие, столь несовместимое с его мрачным ремеслом. Мурин прочистил горло. Караульный вздрогнул, уронил крошку, птица с шорохом порхнула, задев прутья. Караульный вытянулся во фрунт, обозначив, что полностью перешел к своей официальной ипостаси.

— Развели тут свинарник. — Мурин бросил узел на пол. — Что здесь тебе, каторжник, что ли? Здесь дворянин и офицер. Изволь прибрать.

На лице у того появилось умоляющее выражение.

— Видите ли, ваш блародие…

— Что? — сдвинул брови Мурин. — Исполняй немедленно!

Тот не двинулся и вдруг перешел на шепот:

— Ваш блародие. Да я б… Не приказано.

— Что ты мелешь? В комнате свинство. Завтрак не подан! Святым духом, по-твоему, офицеру питаться?

— Да ведь…

— Изволь поставить чай и подать ему немедленно завтрак!

Но ни сердитый приказ, ни грозная харя не возымели на караульного никакого действия. Он не шевельнулся, на лице — замешательство. Мурин заревел так, что на лбу вздулись жилы:

— Сию секунду! Марш!

В сенях грохнула дверь и затопотали сапоги. Коридор наполнился типично солдатским духом: деготь, портупеи, ружейное масло. Солдат было двое, оба в пехотных мундирах. За ними вошел полковник Рахманов, распространяя дух кельнской воды. При виде Мурина он на миг смутился. Затем лицо его снова замкнулось. Мурин отдал честь по форме.

— Доброе утро, ротмистр, — заговорил Рахманов по-французски; при звуках непонятной им речи солдаты тут же сделали оловянные глаза. — Мне очень жаль, что так все вышло с вашим приятелем… и нашим сослуживцем.

— Простите, не имею понятия… Что вышло?

Полковник Рахманов дернул желваками.

— Великий князь… командующий гвардией… лично отдал приказ перевести корнета под строгий арест.

Мурин сузил глаза и язвительно бросил:

— А, понял. Назидание другим.

— Назидание другим, — сухо и строго подтвердил полковник Рахманов. — Это дело должно остудить другие буйные головы. Война войной, но человекоубийство и всякое буйство должны быть оставлены на поле боя. Если меры не принять решительно, вы сами знаете, ротмистр, каковы могут быть последствия.

— Не знаю. Каковы?

— Не будьте желторотым юнцом, ротмистр. Вы боевой офицер.

Он сделал глазами знак солдатам. Мурин с ужасом увидел, что в руках один держал кандалы.

— Вы собираетесь его оковать? Дворянина? Офицера?

— Таковы правила. Великий князь приказал перевезти преступника в каземат.

— В каземат! Гляжу, вы уже записали его в преступники! — крикнул Мурин.

— Он сам сделал себя преступником.

— А дознание?

— Корнет был найден пьяным, как свинья, подле убитой им женщины. На глазах многих свидетелей. Какое еще дознание вам требуется, господин ротмистр?

И коротко приказал по-русски:

— Смирно. Вольно. Свободны.

Мурин подхватил узел и, кренясь набок, вышел вон, сердце его бешено колотилось.

— Ваше благородие. — У ворот тотчас подскочил к нему молодой человек со сложенным листком в протянутой руке. По собранности всей фигуры и забрызганным сапогам Мурин с одного взгляда признал в нем посыльного.

Он взял листок. Он был запечатан. Мурин узнал на воске оттиск брата. Опять? Что за срочность у Ипполита?

— Его сиятельство изволили передать вам срочно. В гостинице я вас не застал. Там сказали, что вы изволили ехать сюда.

Мурин вспомнил фигуру швейцара, что маячила у подъезда гостиницы, когда он отъезжал.

— Все-то они, гляжу, знают, — пробормотал он, не слишком довольный такой осведомленностью. «Всюду-то нос свой поганый суют». Ему тотчас же захотелось сменить номер у Демута на нечто более скромное — и конфиденциальное.

Он торопливо сорвал восковой пятачок и пробежал глазами послание. На сей раз Ипполит был суровей. «Жду тебя у себя, не медли. Это очень важно. Ипполит».

Чернила начали оплывать. В воздухе висела морось. Мурин поспешно свернул и убрал записку. Очертания крепости терялись в тумане, который наполз с реки с той быстротой, что свойственна петербургскому туману. Мурину стало зябко. Посыльный топтался рядом, на учтивом расстоянии:

— Изволите ли передать ответ или сообщить, что ответа не будет?

— Нет необходимости ни в том ни в другом. Я сам отправляюсь к его сиятельству.

Он дал на чай посыльному. Влез в коляску:

— На Морскую. Дом Одоевских.

Ипполит жил там, где жили все сильные мира сего, если только не владели собственным особняком. Настолько богат Ипполит еще не был: все только впереди. Андриан кивнул, и рысак стрелой полетел через Неву, противоположный берег которой терялся в тумане и, казалось, исчез навсегда. Мурин упрятал нос в воротник шинели и мрачно глядел на молочное марево вокруг. «И все в этом деле Прошина — вот такой же туман!» — невольно думалось ему.

Был тот час, когда светские люди еще спали глубоким сном, заявившись домой под утро. Ипполит исполнял все светские обязанности, которые возлагало на него его высокое положение, но, видимо, организм его обладал особой прочностью и довольствовался коротким сном. Ипполит был выбрит, причесан, одет, но вместе с тем — свеж и полон энергии. Даже какого-то нервического нетерпения: он недвижно сидел в кресле с книгой, нога на ногу, но ступня в лакированной туфле тряслась, точно на нее действовали силы животного магнетизма.

— Наконец-то! — вскочил он, захлопнув и положив книгу на подлокотник, когда лакей провел Матвея в гостиную. И тут же распорядился: — Передай, чтобы подавали экипаж. Я выезжаю тотчас.

Лакей с поклоном затворил двери.

— Тебя нелегко поймать утром! — упрекнул Ипполит, смягчая тон улыбкой.

— Извини, из-за меня ты, похоже, опаздываешь.

— Пустяки. Знаешь, как говорят, начальство не опаздывает, начальство задерживается. Тем не менее шутки в сторону. Мне необходимо было с тобой поговорить.

Ипполит со значительным видом скроил озабоченную гримасу: брови вместе, губы сжаты. Точно собирался резать брату и вторую, здоровую ногу. Матвей попытался ответить беззаботно, но вышло напряженно; хоть он и не знал, в чем дело, озабоченность Ипполита заразила его:

— И вот он я.

Такие люди, как Ипполит, не беспокоятся зря.

— Что ж, ходить вокруг да около ни к чему.

— Так, — потянул Матвей.

— Тобой недовольны.

— Ты?