Юлия Высокопоясная – Хмурдяк. Он появился из тишины… (страница 2)

Он ушёл первым из всех – тихо, как и жил.

Однажды утром его просто не стало. Не было никакого прощания, никакого знака, никакого последнего взгляда. Просто рассвет пришёл – и Брюмя не было. Так бывает с туманом над рекой: был, густой и белый, стелился по воде – и вдруг поднялось солнце, и нет его, и даже не скажешь точно, когда именно исчез. На месте, где он просидел три столетия, осталась только примятая трава в форме маленькой фигуры – как отпечаток, как память земли о том, кто на ней сидел. И кружка с двумя ручками, поставленная аккуратно, без спешки. На следующее утро исчезла и она.

Хмурдяк нашёл это место несколько лет спустя – случайно, проходя мимо по каким-то своим негромким делам. Остановился. Постоял. Посмотрел на траву, которая давно уже поднялась и не помнила ничего. Ничего не сказал. Пошёл дальше.

Что тут скажешь.

Хмарь

– ◆ —

Хмарь была единственной среди них, кто иногда позволял себе улыбнуться.

Не часто – может быть, раз в несколько десятилетий, и только в те моменты, когда была совершенно уверена, что никто не смотрит. Улыбка у неё была странная – не та улыбка, которую улыбаются от радости или от удовольствия, и не та, которую улыбаются из вежливости. Что-то среднее между первым воспоминанием и последним сожалением. Как будто она вдруг, на секунду, вспомнила что-то такое, что давно решила не вспоминать – и на эту секунду всё равно вспомнила, и это было одновременно хорошо и больно.

Хмарь наблюдала за детьми.

Не потому что дети были проще взрослых – это было бы неправдой, и Хмарь не терпела неправды даже в собственных мыслях. Дети были сложнее взрослых во всём, что касалось чувств, – они чувствовали острее, ярче, без той защитной плёнки усталости, которую взрослые нарастили на себя за годы. Хмарь наблюдала за детьми потому, что именно у них можно было видеть то, что она изучала с самым пристальным вниманием за все свои столетия: момент, когда заканчивается вера в то, что мир устроен справедливо.

Этот момент у каждого свой. У кого-то он наступает в пять лет – когда тебя наказывают за чужой проступок и никто не слушает объяснений. У кого-то в десять – когда умирает кто-то любимый, и взрослые говорят, что так бывает, и это правда, но легче от этого не становится. У кого-то в сорок, в пятьдесят – поздно, мучительно, с особой горечью запоздалого открытия. Хмарь умела видеть этот момент заранее – за несколько лет, иногда за десятилетия, как опытный садовник видит в ростке то дерево, которым он станет.

Она наблюдала за одной деревней триста лет.

Триста лет – это много поколений. Это деды, отцы, внуки, правнуки. Она видела, как одни и те же ошибки переходят из рук в руки, как семейная посуда: не потому что люди плохие и не потому что они не хотят иначе. А потому что правда, которую дед понял в старости – с трудом, через боль, заплатив за неё годами, – к внуку не доходила. Он шёл своим путём. Сам набивал те же шишки. Сам узнавал в своё время, своим способом. И это было, наверное, единственным способом – потому что чужой опыт не усваивается, как чужая еда не питает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.