Юлия Волшебная – Эмоции в розницу (страница 37)

Вместе с радостью меня охватило чувство благодарности, но одновременно и неясной тоски: волшебству суждено прекратиться ровно в тот момент, когда Грег закончит этот восхитительный ритуал и оставит меня одну. От этой мысли на мои глаза непроизвольно навернулись слёзы. Больше всего на свете в тот момент я хотела, чтобы он оставался рядом так долго, как это возможно. И чтобы мне принадлежали не только его руки.

Грег заметил, что я плачу и провёл вдоль мокрой дорожки, стекавшей по моей щеке, тыльной стороной ладони. И тут, повинуясь неосознанному инстинкту, я резко села, перехватила своей рукой его пальцы и прикоснулась к ним губами. А я и не замечала раньше: его запястья почти вдвое шире моих. И печёт – ох, до чего же горячо! – в самом центре груди. Но уже через несколько мгновений я сама испугалась своих действий. И если бы Грег убрал руку, сделав вид, что ничего не заметил или просто вышел из комнаты, оставив меня одну, я больше никогда не решилась бы совершить нечто подобное.

Но он не ушёл. И не убрал руку.

Неотрывно глядя мне в глаза, Грег наклонился, и, придерживая свободной ладонью мой затылок, без тени былой осторожности настойчиво прижался своими на удивление мягкими губами к моим. Комната закачалась и поплыла, и я словно со стороны услышала слабый, приглушённый всхлип, вырвавшийся из моей груди. Грег попеременно обхватывал то верхнюю, то нижнюю губу, периодически усиливая и вновь ослабляя напор. Поцелуй, как оказалось, был столь долгожданным, что я и не подумала отстраниться и прервать его. Наоборот. Я помню, как упала спиной на кровать, увлекая за собой Грега и прижимаясь к нему так тесно, как только это было возможно. Буквально вжималась в него, желая ощутить громкое биение его сердца внутри себя. Молнии на моём боди легко разошлись, повинуясь ловким пальцам мужчины, и я в несколько секунд лишилась своей последней защиты. Но мне и не нужна была защита от Грега – он сам был моим щитом и бронёй. Внутренне я молила его лишь об одном: «Не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся!»

Однако он и не собирался.

Я помню, как, практически не разрывая контакта наших губ, Грег освободился и от своей одежды, и я впервые поняла, что значит любоваться телом обнажённого мужчины. Единственно желанного мужчины.

Теперь его руки были не менее требовательными, чем губы. Больше не было лёгких и невесомых прикосновений – его ладони, пальцы, язык, зубы уверенно исследовали моё тело, даря ему всё новые и новые ощущения, и я старалась не отставать, в ответ жадно исследуя его.

Я помню, как мои прерывистые всхлипы и выдохи в конце концов слились в длинный протяжный стон, который невозможно было сдержать.

Я помню его горячий шёпот: «Моя девочка», который ласкал меня не меньше прикосновений.

Я помню, как дрожали и немели ноги, когда Грег настойчиво перевернул меня, усаживая на свои бёдра и, наконец, единым плавным, но уверенным движением, вошёл в меня, даря восхитительное ощущение предельной наполненности и подчиняя энергичному ритму своего внутреннего метронома.

Но я не помню, куда провалилось моё сознание после.

В ту ночь я умерла. В ту ночь я родилась заново.

Глава 15

Оконные стёкла в жилище Грега были самыми обычными, без автоматической регулировки прозрачности. Лишь тонкие тканевые шторы служили слабой преградой для жизнерадостных солнечных лучей, которые с самого раннего утра пробирались в помещение и отнимали остатки сна.

Я проснулась из-за весьма отчётливого чувства дискомфорта.

Во-первых, у меня саднило промежность. Во-вторых, кто-то придавил меня к кровати чем-то тяжёлым. По всей видимости, ногой. А в третьих, этот кто-то на меня смотрел.

Я приоткрыла для начала один глаз, чтобы убедиться, что всё это не сон. А убедившись, попыталась опять спрятаться за спасительной завесой прикрытых век и притвориться по-прежнему крепко спящей. Но мой неуклюжий манёвр был тотчас рассекречен: Грег бесцеремонно чмокнул меня в нос:

– Я вижу, что ты не спишь. Выходи из укрытия.

Пришлось повиноваться. Но я совершенно не понимала, как теперь себя вести и что говорить. А вот Грег, казалось, не испытывал ни малейшей неловкости.

– Как ты себя чувствуешь? – его рука по-хозяйски скользнула по моей груди, а затем вниз – к животу.

– Всё болит, – честно призналась я, и отчего-то мои губы растянулись в глупой-преглупой улыбке.

– Только не вздумай обвинить в этом меня. Ты сама напросилась!

Он сделал строгий взгляд, будто собирался отчитать меня за плохое поведение, а я спрятала лицо, уткнувшись в подушку. Понимала, что Грег играет, но мне было по-настоящему неловко.

– Я, конечно, мог бы снова предложить тебе массаж, – он зачем-то стал крутить пряди моих волос в пальцах, – но думаю, сейчас тебе лучше всего поможет душ.

Это была чертовски здравая идея, которую я приняла с большим энтузиазмом. В ванной Грег заботливо предложил свою помощь, но я попросила оставить меня одну, заверив, что справлюсь. У Грега не было большой ванны, как в родительском доме, но его душевая кабинка также не была оснащена никакими автоматическими датчиками или хотя бы электронной панелью управления. В жилищах эмпатов ничто не работало по хлопку, голосовой команде или просто по явлению хозяина в помещении. К этому было сложно приспособиться, но с душем я благополучно справилась, хоть провозилась значительно больше времени, чем обычно тратила на подобные процедуры.

Женского халата у Грега не оказалось (и надо признаться, я испытала от этого какое-то смутное чувство облегчения), но он любезно одолжил мне свой. Мне пришлось три раза завернуть на нём рукава, и он слегка волочился по полу. Зато у этого халата был глубокий капюшон, и, главное, он был весь пропитан запахом Грега. Поэтому закутавшись в него, я почувствовала себя как-то… правильно.

Пока я была в душе, Грег, как оказалось, времени не терял и успел организовать полноценный завтрак. На столе уже дымилось какао в больших кружках с толстыми стенками, горка горячих бутербродов с расплавленным сыром на глиняном блюде, и тут же стояла ещё одна большая пиала – в ней лежали орехи, залитые какой-то странной тягучей, но прозрачной массой, похожей на густой сахарный сироп. Однако у неё был потрясающий терпко-сладкий цветочный вкус.

– М-м-м, Грег, а что это такое? – спросила я, распробовав содержимое пиалы.

– Это же мёд. Разве ты не пробовала его в доме у мамы?

Я растерянно покачала головой. Мёд? У эмпатов есть натуральный мёд? Но разве пчёлы не вымерли?

– Мой отец и его родной брат долгое время занимались пчеловодством вместе, – начал рассказывать Грег. – У них была здоровенная пасека, больше сотни двухэтажных ульев. После смерти отца дяде пришлось продать половину – он не мог управляться с таким объёмом в одиночку. Но через несколько лет я достаточно подрос, чтобы помогать ему в этом деле, и он обучил меня всему, что знал сам. С тех пор наша пасека выросла в несколько раз. Последние годы я крайне мало успеваю участвовать в этом деле, но помощников теперь стало больше. Мои братья, наши друзья. Работа для всех находится. Но и труд этот окупается сполна.

– Ты не перестаёшь удивлять меня. Я думала, пчёлы вымерли или переселились на какие-то недоступные нынче земли.

– Все так думали полвека назад, – хмыкнул Грег. – Но они вернулись на наши территории ещё до моего рождения. К городам, конечно, и близко не подлетают. Что им там делать в этих ваших закрытых теплицах с системой интеллектуального искусственного опыления?

На пару минут мы оба замолчали, наслаждаясь едой, а потом Грег, как бы мимоходом спросил:

– По-прежнему не хочешь поделиться, как прошёл вчерашний приём?

Я вздохнула, отставила чашку с недопитым какао и принялась рассказывать обо всём, что произошло при мне в тот вечер в Главном Доме, опуская, правда, подробности о своей семье.

Грег слушал внимательно, не перебивая и не задавая уточняющих вопросов, а я всё говорила-говорила и не могла остановиться.

– Что будет теперь, я даже не представляю. Я просто сбежала оттуда. И мне кажется, отец этого так не оставит. Но если вчера я просто находилась в состоянии шока и не слишком отдавала себе отчёт, к каким последствиям приведёт моё решение, то теперь… Понимаешь, сейчас я больше, чем когда-либо ранее уверена, что не могу допустить заключение этого контракта. Я лучше сознаюсь в любой провинности и соглашусь отбывать наказание в рабочем лагере где угодно – на океанической базе, в ледниках… Я всё готова вынести, кроме союза с этим семейством! Только вот… Они же через меня рано или поздно могут выйти на тебя, Грег. Чёрт, что же я наделала! Ещё и эти обвинения эмпатов в аварии на магистралях…

– Мира, – Грег прервал мою тираду, перехватив руку, которой я собиралась в отчаянии закрыть лицо. – Есть кое-что, что ты должна обо мне узнать. Если это повлияет на твоё отношение, и ты решишь больше никогда со мной не видеться, так тому и быть. Но ты должна понимать, ради чего я вообще живу и к чему стремлюсь в этой жизни.

– О чём ты? – я слегка опешила.

– Ты слышала когда-нибудь о Союзе продавцов чувств?

Я замерла. Ну конечно, я о нём слышала. Я также знала, что именно этот союз в окрестностях Центрополиса мой отец ликвидировал больше десяти лет назад параллельно с уничтожением скрипта для передачи эмоций. Но я не успела раскрыть рта, как Грег продолжил сам: