Юлия Волшебная – Эмоции в розницу (страница 13)

– Мы с Даниэлой – так звали мою жену – росли вместе. Наши родители дружили ещё задолго до нашего рождения и всю жизнь поддерживали крепкие отношения. Дэн была на семь лет младше, и когда она родилась, я возился с ней, будто с живой куклой. Ни на шаг не отходил. Её мать, которой необходимо было заниматься хозяйством, благосклонно доверяла мне малышку, ведь у меня уже был опыт ухода за младенцами. Я был старшим братом двоих маленьких хулиганов, и управиться с девчонкой мне не составляло труда. Малышка Дэн узнавала меня уже с трёх недель жизни, тянула ко мне свои крохотные ручки и улыбалась беззубым ртом. Именно я научил её ползать, а затем и ходить. Я первым заметил, когда у неё прорезался зуб. И хотя её первыми словами были «дай» и «мама», но третьим всё же стало моё имя. Уверен, я любил её уже тогда. Отнюдь не как сестру. Ясно осознаю это, ведь когда мама родила Майю, я тоже полюбил её с самого первого дня. Но если любовь к Майе я отчётливо определял, как крепкое родственное чувство, то любовь к Дэнни была чем-то иным. Я никак не объяснял себе чувства к малышке Даниэле, да мне это было и не нужно. В том не было ни грамма порока – я просто чувствовал необходимость постоянно быть с ней рядом.

Но когда не стало отца, я больше не мог так много времени проводить с Дэнни. По правде, я вообще оказался лишён возможности видеться с ней: всё моё свободное время и силы теперь уходили на помощь матери. Однако я жутко тосковал по Даниэле. Если несколько раз за месяц удавалось урвать свободный час, я сломя голову мчался к её дому.

Чуть позже случилось так, что строение, где жили её родители и сестра определили под снос. Они переехали на старую ферму, находившуюся в нескольких десятках километров от нашего поселения. Как ты знаешь, у эмпатов нет скоростных глайдеров на магнитно-воздушных подушках, а найти старый электромобиль на ходу – редкая удача. Да, нам пришлось, подобно людям из далёкого прошлого, возвратиться к использованию гужевого транспорта, и всё-таки передвижение на большие расстояния у нас по-прежнему затруднено. С тех пор я мог видеть Дэнни лишь пару раз в году, на крупные праздники. Из-за этой вынужденной разлуки я стал и вовсе одержим ею. Иногда её родители разрешали моей маме забирать Дэн погостить в нашем доме на неделю или около того. Они хорошо сдружились с Майей и целыми днями могли играть вместе, ну а я строил для их кукол замки и целые города, играл то за рыцаря, то за дракона, иногда задействовал братьев… Даниэлу всегда веселили мои затеи. У неё был такой заразительный смех! Я готов был сделать что угодно, лишь бы слышать его как можно чаще.

Но потом опять наступали долгие месяцы разлуки…не проходило и дня, чтобы я не скучал по ней.

Не стану углубляться во все подробности нашего обоюдного взросления и перипетий, сопровождавших нас на этом пути. Когда Дэн исполнилось четырнадцать, и она стала видеть во мне больше, чем старшего брата или лучшего друга, мы внезапно начали ссориться. Глупо и часто. Потом, вспоминая этот период, я понимал, что виной всему были наши бушующие подростковые гормоны, ведь никаких реальных причин для разногласий не было.

Я сумел дождаться её шестнадцатилетия, когда, наконец, Даниэла стала моей женщиной. И, клянусь, это был самый счастливый день в моей жизни. А через полгода мы поженились, и будущее представлялось мне в самом радужном свете. Дэн переехала ко мне. И хотя я по-прежнему жил с матерью, братьями и сестрой, нам не было тесно: к тому времени мы тоже перебрались на ферму, но поближе к городу. Мы с братьями своими руками достроили бабушкин дом, прибавив к его площади три новых комнаты. Мама вела хозяйство, вместе мы обрабатывали большой огород, который кормил всю семью, так что даже налоги в казну ОЕГ больше не были страшны.

Наша эйфория длилась примерно год, пока Дэн впервые не забеременела…

Некоторое время Грег молчал, а потом, будто спохватившись, продолжил:

– Не думай, нас это нисколько не испугало. Наоборот: мы хотели детей и не видели смысла откладывать их рождение. Но на пятом месяце у Даниэлы случился выкидыш. Через год – ещё один, а потом – ещё и ещё… Местная акушерка разводила руками, твердила о генетических и гормональных отклонениях и отговаривала нас от дальнейших попыток. В её словах был смысл: при каждом самопроизвольном прерывании беременности моя жена теряла много крови, теряла здоровье и ставила свою жизнь под угрозу. Но Даниэла не хотела сдаваться. Она стала одержима идеей во что бы то ни стало родить ребёнка. Я не смог убедить её оставить эту затею в покое или хотя бы подождать несколько лет. Как только я заводил разговор об этом, она начинала биться в истерике или уходила в себя так глубоко, что переставала реагировать на любые мои слова или действия. Меня пугало её поведение. Я хотел только одного: чтобы Дэн была счастлива. В этом была моя слабость – я не мог долго противиться её желаниям, и Даниэла умело пользовалась этим.

Грег как-то особенно глубоко вздохнул и замолчал.

– Но ты говорил, у тебя всё-таки был новорожденный сын?

Прошло ещё несколько секунд, прежде чем он ответил.

– Да…, – его тихий голос донёсся с той стороны комнаты, где было окно, и я живо представила, как он, опершись руками о подоконник, смотрит вдаль на огни трущоб.

– Спустя шесть лет и столько же неудачных попыток, случилось чудо. Даниэла впервые смогла выносить ребёнка больше двадцати пяти недель. Малыш появился на свет на двадцать восьмой. Живым, но слишком слабым из-за недоношенности. Роды были трудными, несмотря на малый вес ребёнка, – Грег шумно вздохнул, сделал паузу и заговорил чуть быстрее, словно хотел поскорее проскочить эту часть рассказа. – Сын сразу же закричал, но лёгкие раскрылись не полностью. К тому же он не мог самостоятельно есть. Нужны были капельницы и специальное оборудование… Но его – так же, как и моего отца когда-то – можно было спасти, понимаешь? – голос Грега сорвался, стал выше и громче. – Он был совершенно здоров, все органы сформировались, и он…он был само совершенство. Я никогда не видел ребёнка прекраснее, чем наш крохотный Эрни. Даниэла плакала и кричала, требовала отвезти сына в клинику Центрополиса и умолять докторов спасти его любой ценой. К тому времени я уже раздобыл старенький электромобиль, который вполне мог довезти нас до города. Акушерка категорически запретила транспортировать Даниэлу, поскольку у неё открылось кровотечение, и я, кое-как завернув Эрни, уложил его в корзину и помчался в город. Я готов был добыть любую сумму, которую у меня потребуют. Да что там – добровольно поступить на пожизненные общественные работы в Центрополисе, только бы Эрни спасли.

Но, поскольку у меня нет личной метки-идентификатора, автоматическая система на въезде в город не пропустила мою машину. В ответ на запрос о разрешении въехать, система велела мне заполнить электронную заявку. Там требовалось коротко изложить личную информацию, а также причину и суть моего обращения. Я сделал всё, что от меня хотели, добавил пометку «Экстренно» но в ответ высветилось лишь короткое и бездушное «Ожидайте». Сколько ожидать? В нашем с Эрни случае счёт шёл на минуты. И там, в машине, стоящей перед закрытым въездом, прислушиваясь к дыханию крошечного тельца сына на своих руках, я рыдал от бессилия, жалея малыша и Даниэлу, жалея самого себя. Я одновременно благодарил и проклинал Бога за то, что Эрни родился живым.

Ворота Центрополиса открылись примерно через час. Но вместо того, чтобы разрешить въезд, ко мне навстречу выехало два серебристых глайдера с эмблемами Служб. Из одного из них вышел невысокий темноволосый мужчина в тёмной глянцевой униформе. Его сообщение было коротким. Обслуживание в городских клиниках доступно только алекситимикам. У моего сына есть шанс на спасение лишь в том случае, если я соглашусь на проведение ему соответствующей нейрооперации и полностью откажусь от своих родительских прав. Иными словами, я должен был в ту же минуту передать им ребёнка и навсегда о нём забыть. Лишь в этом случае его приняли бы в отделение неонатологии с оборудованием для недоношенных детей. А через три месяца ему бы сделали операцию и перевели в государственный интернат для алекситимиков…

– И как же ты поступил?

– Выслушал всё, что изложил мне этот человек, лицо которого не выражало вообще ничего, а потом посмотрел на своего сына… И понял, что не могу. Я решил, что не имею права позволить им сделать подобное со своим ребёнком. Просто сел в машину и поехал обратно в сторону нашего поселения, к роддому домашнего типа, где в это время находилась жена. Меня никто не останавливал.

Возможно, это был эгоистичный поступок. Да, я отнял единственный шанс сына на жизнь, и жгучее чувство вины до сих пор не отпускает меня до конца. Но можно ли существование алекситимиков назвать жизнью? Это противоречило всему моему мировоззрению, всему, во что я верил. Я так же не простил бы себя, если бы позволил им забрать Эрни и превратить его в такого же робота, как… они. К тому же я был уверен, что и Даниэла никогда не согласится на это… Но как жестоко я ошибался!

По возращении из города я не стал рассказывать ей всего. Она вопросительно смотрела на меня, а я только покачал головой, давая понять, что ничего не вышло. За время моего отсутствия акушерка успела раздобыть аппарат для кормления малыша через носик, но этого было недостаточно. Если ребёнок рождается раньше тридцати двух недель, ему нужно вводить специальные препараты, способствующие открытию лёгких и улучшающие дыхание, необходим был кувез для недоношенных и много чего ещё, чем мы, увы, не располагали.