Юлия Волкодав – Кигель Советского Союза (страница 39)

– Что вы на меня так смотрите? Ну согласен, плохая была идея. Поехали отсюда. Сейчас вызову Петровича, может, ещё успеем к жёнам до боя курантов.

Андрею было неловко – он всё это затеял, подвёл ребят. Теперь ни праздника с семьёй, ни заработка. Ясно же, что не успеют они до полуночи, даже если Петрович примчится сюда на санях Деда Мороза.

– Да нормальная была идея, – протянул Лёнька. – Меня лично всё устраивает.

И только сейчас Андрей заметил, что Волк держит в руках три конверта. Явно не с поздравительными открытками.

– Считал?

– Конечно. Обижаешь.

Андрей хмыкнул. Ну да, чтобы Лёнька и не пересчитал. Марат шумно вздохнул. Вот кто не терпел разговоров о деньгах и всевозможных подсчётов.

– Однако…

В конвертах лежали доллары. Гонорар за всю новогоднюю ночь, тогда как спели они в общей сложности три песни.

– Всегда бы так работать, – добавил Лёнька, когда они уже шли в гримёрку.

– Да тьфу на тебя! – не выдержал Марат. – Позорище.

– Позорище или не позорище, а мы свободны и при деньгах. А как мы в Мадриде на улице пели, на прокорм собирали, забыл? Тогда не позорище было? Профессия у нас такая. Клоунов изображать.

– Так, прекратите оба. – Андрей решительно открыл дверь гримёрки. – Быстро переодеваемся и по домам, Петрович уже едет, он нас всех развезёт.

– Вот, ещё и Петровичу Новый год сорвали, – добавил Волк. – И признаться, не очень мне домой хочется.

– Тогда поехали ко мне, – пожал плечами Андрей. – Зейнаб будет рада, она там наготовила на роту солдат.

– О, тогда Лёнька, может, и наестся, – усмехнулся Марик. – А если что, я ему помогу. Маша же работает сегодня, так что меня тоже дома никто не ждёт.

– Отлично! – Андрей снова полез за мобильным телефоном – огромным, неуклюжим, с гигантской антенной, но невероятно дорогим и пока недоступным большинству простых смертных, включая Лёньку и Марата. – Да, куколка, это я. Всё ещё сердишься? Ну даже если сердишься, оставь, пожалуйста, пару ложек «оливье» для меня, Марата и Лёни. Мы будем через полчаса.

– Через час вы будете в лучшем случае, – припечатал знакомый голос в трубке. – Снег опять пошёл. Но «оливье», так и быть, оставим, да, дети? Антон, положи мандарин обратно, тебя уже обсыпало! Оставь немножко дяде Лёне.

Андрей убрал телефон в карман пиджака, отчего тот изрядно оттопырился. Посмотрел, как Лёнька прыгает на одной ноге, пытаясь второй попасть в штанину. Как Марат насвистывает под нос всю ту же итальянскую песенку, собирая принадлежности для грима со столика. И пошёл к начатой ими бутылке коньяка – разливать новогоднее настроение по классическим пузатым бокалам.

***

– Мне сегодня министр культуры звонил, – вдруг сообщает Марат. – Поздравил. Твоих рук дело, Андрей?

Они уже выпили по первой, уже попробовали фирменные рулетики Маши из баклажанов с брынзой и чесноком. В семье Агдавлетовых всегда накрывались роскошные столы, с шашлыками, люля-кебабами и острыми, пряными закусками, которые можно было попробовать только у них и названия которых запомнить было так же сложно, как и повторить рецепт. Сегодня стол выглядел скромнее: мясо явно доставили из какого-то ресторана, а кроме рулетиков Машиных сил хватило только на маринованную селёдку с нарезанной ломтиками холодной отваренной картошкой, щедро посыпанную луком, любимую еду Андрея, и сырные шарики в орехах, которые очень уважал Лёнька. Маша молодец всё-таки, помнила предпочтения каждого из гостей.

– Почему сразу моих? – Андрей невозмутимо тянется к бутылке, чтобы разлить по новой.

– Ну а кто у нас полпред артистов в коридорах власти? Я сомневаюсь, чтобы он сам вспомнил о моём существовании.

– Зря сомневаешься. И никакой я не полпред. Лёня, подставляй бокал. Марик, ты либо преувеличиваешь мои связи, либо недооцениваешь собственный вклад в искусство. Ты – легенда. Твой день рождения вообще должен быть национальным праздником.

– Такая же, как и ты, – фыркает Марик. – Как и Лёнька. И не надо кокетничать. Из нас троих ты всегда был государственным певцом.

– Здравствуйте, приехали! А вы оба не пели про партию и комсомол, да?

– Я про комсомол пел, – отзывается Волк, меланхолично жуя рулетик. – А про партию – никогда. Мне сколько раз пытались подсунуть какие-нибудь агитки, я всегда отбрёхивался, что у меня металла в голосе нет. И внешность у меня не героическая.

– Зато совесть у тебя героическая! – припечатывает Кигель. – Что она с тобой столько лет живёт и ещё не сбежала. Тебе напомнить, что ли?

Он распрямляется по старой певческой привычке правильно дышать, хотя тут, за столом, никто бы не потребовал от него верхние ноты.

– «Если партия скажет, мы пойдём, куда надо, целину открывать для людей. И в полёте ракеты, и в хлебах Казахстана отголоски великих идей!»

Марат от смеха чуть под стол не сползает, столько пафоса вложил Андрей в эти строки и в то же время так точно скопировал Лёнькину манеру держать микрофон. Только вместо микрофона у Кигеля сейчас бокал с коньяком.

Волк бросает вилку на стол:

– Да что вы за люди такие! Ну один раз спел, господи! Один раз на каком-то правительственном концерте. Да я её даже в студии не записывал! Попросили, не смог отказаться.

– Конечно не смог. Тебе никак звание Народного не давали, – усмехается Кигель. – Народного СССР. А нам с Маратом уже дали, и ты был готов спеть вообще что угодно, лишь бы исправить ситуацию. Всё, всё, не кипятись! У тебя такой вид, как будто ты в меня сейчас столовый нож воткнёшь.

– Вилку, – подсказывает Марат, всё ещё смеясь.

Волк на всякий случай откладывает столовые приборы и подхватывает новый рулетик руками. Так оно и удобнее. Но по глазам понятно, что он обиделся.

– Андрей, уж кто бы мне замечания делал, но только не ты. Ты всю жизнь пел то, что нужно. Ты даже говорил всю жизнь то, что нужно.

– То, что правильно, Лёнь. Большая разница.

– Мужики, прекращайте. Андрей, что ты всё время младшенького подначиваешь?

– Я твой ровесник, – цедит Волк.

– И всё равно младшенький. Не обижайся, я любя, – хмыкает Марик. – И Андрей любя. Просто ты всегда отрицаешь очевидное. В этом ваша разница с Андреем. Он никогда не стесняется своего репертуара. Он и сегодня может выйти и спеть «И Ленин такой молодой».

– Да легко, – усмехается Кигель. – И ещё подниму весь зал этой песней. У меня такое было недавно, кстати. Помните, я делал тур по бывшим союзным республикам? Вот, приезжаю то ли в Узбекистан, то ли в Туркменистан, не помню уже, у меня всё смешалось в той поездке. Ну как обычно, у трапа девушки в национальных костюмах, с пиалами чая, с местными сладостями, и толпа журналистов. Пытаются на ходу мне вопросы задать, чтобы первыми материал выпустить, ещё до официальной пресс-конференции…

– Господи, вечно ты ещё эти пресс-конференции устраиваешь, – ворчит Волк. – Двужильный ты, что ли? После перелёта полежать бы до концерта где-нибудь, а главное, помолчать. Ну как петь весь вечер, если ты ещё разговаривал час-два? На вопросы их идиотские отвечал, чтобы потом в газете «Вечерняя Захухуевка» вышло твоё интервью, которое прочитают три с половиной калеки. А потом твоим светлым ликом будут подтираться в деревянном сортире.

– Вот это у тебя фантазии, Лёнечка. – Андрей качает головой и невозмутимо разливает по следующей. – Я понимаю, что мой светлый лик ты хотел бы видеть исключительно в деревенском сортире. Но уверяю тебя, аудитория республиканских каналов и газет довольно большая. А в номере сидеть до самого концерта мне сложно, меня пресс-конференции только будоражат. Творчески. Потому что бывают очень интересные вопросы и даже провокации. Собственно, я о них и рассказывал. Так вот, подбегает одна журналистка и говорит, вот вы – советский певец, приехали в нашу свободную республику. И будете сегодня петь песни, которые могут пробудить в людях ностальгию по Советскому Союзу. А ведь это может очень не понравиться нашим властям.

– Бред, – не выдерживает Марат. – Наши песни могут пробудить ностальгию по молодости людей, которая прошла в Советском Союзе. При чём тут политика?

– Ну я ей так и ответил. Мол, да мне плевать, что там понравится или не понравится вашим властям. Я приехал к людям, которые росли, влюблялись, жили под мои песни. И петь я сегодня собирался не про партию. Я хотел вспомнить наши старые добрые песни про любовь, дружбу, девчонку из соседнего двора и так далее. Но вот именно, вам назло, я сегодня спою «Ленин, партия, комсомол». И вы увидите, что будет в зале. Приходите на концерт.

– И спел? – Марик подкладывает Лёньке ещё сырных шариков, а сам весь внимание.

– Спел! И зал стоял! И подпевал! Потому что это тоже их молодость!

– Вот, – Марат удовлетворённо кивает, – и только ты так можешь из всех нас. Только у тебя это получится настолько искренно, что зрители будут в восторге. Для тебя всегда весь патриотический репертуар был органичен. Ты сам такой, ты веришь в то, что поёшь. И всегда верил.

– Это плохо, по-твоему?

– А я сказал, что плохо?

– Как будто вы не верили, хотя бы в те годы!

Марат усмехается и смотрит на Лёньку. Волк отрицательно качает головой:

– Нет, не верил. После зарубежных гастролей уже не верил. Когда мы пришли в гости к какому-то то ли испанскому, то ли кубинскому коммунисту, тоже певцу. А у него вилла двухэтажная, с бассейном. И пел он четыре концерта в месяц. А я носился высунув язык, выступал по деревням необъятной родины с туалетом во дворе, чтобы за сраные «Жигули» долги раздать.