Юлия Волкодав – Кигель Советского Союза (страница 33)

Но самые серьёзные ссоры случались у них из-за бесконечного героизма Андрея, как называла его поведение Зейнаб. Сам он считал, что ничего особенного не делает, просто выполняет свою работу. Он старался не рассказывать ей, куда едет и для чего, все рабочие поездки называл гастролями, не вдаваясь в детали. Но когда вернулся из первой командировки в Афганистан, скрыть правду оказалось сложно.

Зейнаб, как обычно, встречала его накрытым столом и радостным ожиданием праздника. Да, для неё каждое возвращение Андрея было маленьким праздником, и дело совсем не в чемодане, полном подарков для неё и детей, а в том, что муж хоть немного, хоть несколько дней побудет дома и утром она будет просыпаться не одна. Зейнаб смотрела на Машу Агдавлетову, а позже и на Натали Волк и недоумевала: как они не сходят с ума от постоянного одиночества? Ладно, у Маши ещё свои концерты, выступления. А Натали? Она не лезет на стену в пустом и гулком доме? Зейнаб даже дети не спасали от одиночества, а у Натали только пудель, которого она и не особо любила.

Андрей вошёл в дом, поставил чемодан, обнял её, почему-то не произнёс традиционное «Здравствуй, куколка», только дежурно улыбнулся и ушёл в ванную комнату. И будто застрял там. Зейнаб ждала его минут десять или пятнадцать, начала беспокоиться. Подошла к двери, постучала:

– Андрей, у тебя всё в порядке? Обед остывает. Андрей?

Из-за двери слышался только звук льющейся воды. Она забеспокоилась сильнее, приоткрыла дверь. И увидела, что Андрей, её несгибаемый Андрей, сидит на бортике ванны и плачет. Она вообще никогда не видела его слёз, даже на похоронах матери он молчал с каменным лицом. Бросилась к нему, конечно:

– Что с тобой? Андрей? Что-то случилось? Что-то болит?

Последний вопрос был откровенно глупым. Представить, чтобы Андрей плакал от боли, было невозможно.

– У тебя пропал голос? – наконец догадалась она.

Андрей кивнул. Он уже пришёл в себя, как-то разом подобрался, умылся и теперь полотенцем устранял последние остатки минутной слабости.

– Ты просто перетрудил связки, это бывает. Со всеми бывает, Лёнька вон постоянно мучается, ты же сам знаешь. А ты поёшь по три концерта в день, чего ж ты хочешь? Надо просто помолчать пару дней, горячего молока попить. Сейчас сделаю. Ну, пойдём.

Но Андрей отрицательно покачал головой и просипел:

– Не перетрудил, Зейнаб. Всё в порядке.

Решительно встал и пошёл на кухню обедать. Как будто ничего и не было. Ошеломлённая Зейнаб пошла, разумеется, за ним. Ни о чём не расспрашивала, чтобы ему не пришлось напрягать связки, а в чай добавила молока и ещё отдельно полную кружку молока с маслом и мёдом ему поставила. Но чем дольше она находилась рядом, тем яснее понимала, дело не в пропавшем голосе. Пропавший голос – это следствие. Андрея что-то сильно потрясло. Он хмурился и смотрел словно внутрь себя, ел машинально, даже не замечая что именно, а после обеда сразу ушёл в спальню. Зейнаб решила его не трогать, занялась вещами из чемодана: что постирать, что убрать в шкаф. Потом из школы вернулись дети, и она строго-настрого запретила лезть к отцу. Андрей проснулся ближе к вечеру, вышел, пошатываясь, и попросил вызвать врача. Зейнаб моментально оценила его позеленевшее лицо и синяки под глазами и бросилась звонить ноль-три. Позже выяснилось, что у Андрея гипертонический криз. Первый раз на её памяти он чем-то болел, да ещё и чем! Никогда он не жаловался на давление, всегда казался двужильным в отличие от вечно прихварывающих – то ли вправду, то ли притворно, ради привлечения внимания, – Марика и Лёньки. А тут буквально свалился. Три дня Зейнаб носила ему еду и лекарства в спальню, дважды в день встречала медсестру, делавшую уколы, подолгу сидела рядом, стараясь отвлечь и развлечь разговорами обо всём на свете. И недоумевала, что же случилось на гастролях, что могло его так подкосить. Даже Алику звонила, выясняла. Тот мычал нечто невразумительное о переутомлении, мол, с кем не бывает. Со всеми бывает, конечно. Кроме её мужа!

А потом приехал Лёнька навестить друга. Апельсины привёз и торт «Киевский».

– Для себя выбирал, что ли? – шёпотом усмехнулся Андрей, увидев гостинцы. – Самый сладкий выбрал из возможных? – Голос к нему вернулся, но он всё ещё его берёг, старался разговаривать, не напрягая связки. – Куколка, сделаешь нам чаю?

Зейнаб делала чай, а сама думала, что Лёнька тоже как-то странно выглядит. Необычно притихшим и мрачным. Нет, он тот ещё нытик, но насколько Зейнаб знала Волка, он никогда не был тихим. В общей с Андреем компании он всегда старался перетянуть одеяло на себя, шутил, язвил, что-то рассказывал, особенно если рядом находились женщины. А тут сидят оба молча, цедят чай с таким видом, что впору чашки убрать и рюмки поставить. Если бы не давление Андрея, Зейнаб так и сделала бы.

– Да что случилось, чёрт побери? – не выдержала она. – Вас от работы отстранили, что ли? Званий лишили? Или кто-то умер?!

Оба на этих словах вздрогнули, и Зейнаб поняла, что попала в точку.

– Кто? Кто умер? Что вы от меня скрываете?

– Много кто, – со вздохом произнёс наконец Волк. – Слишком много кто.

И только тогда, спустя почти неделю, Зейнаб узнала, куда на самом деле ездил Андрей. И Волк тоже, чуть раньше его. Лёнька и рассказал ей про концерты в Кабульском госпитале, про невозможность петь, когда перед тобой двадцатилетние инвалиды без рук и ног, иногда одновременно, про неистребимый песок везде – в одежде, в глазах и в горле, – от чего пропадает голос. И, скорее всего, ещё многое не рассказал, потому что Андрей вдруг рявкнул на него во всю силу вернувшегося баритона, мол, не мог бы ты заткнуться, дорогой товарищ, и молча жрать свой торт.

Но даже не тогда они поссорились. Тогда Зейнаб хватило такта промолчать, смириться. В конце концов, Андрей уже вернулся домой, с ним ничего не случилось. Кроме гипертонии. А могло быть гораздо хуже. Поссорились они через несколько месяцев, когда Андрей заявил, что снова едет с концертами в Афганистан. А потом ещё раз. И ещё. И ещё.

***

– Да, конечно! Нет, мы возьмём только по той цене, которую согласовали ранее. Да мне плевать, что доллар вырос. Не будет пересчёта, я сказала. Не устраивает, пусть ищут других покупателей. Я посмотрю, где они найдут клиентов на такую партию. Ой, да успокойся, они к вечеру согласятся. Ну край завтра к утру. Да, перешлёшь мне договор на подпись. В смысле какой? На поставку. Когда они согласятся. Мамочка, всё будет хорошо!

Зейнаб смотрит на дочь, вихрем ворвавшуюся в гостиную, и не понимает, какая часть из сказанного была адресована ей, а какая – неизвестному собеседнику на другом конце Москвы. Марина всё ещё держит телефон в руке, набирает кому-то сообщение. Зато двойняшки, Поля и Оля, вошедшие вместе с ней, сразу кидаются к бабушке.

– А у меня сегодня пятёрка по пению! – радостно сообщает Полина, с ногами залезая на диван.

– Бабушка Зейнаб, а бабушка Зейнаб, а колечки есть?

Это уже Оля дёргает её за рукав. Песочные колечки с орехами Зейнаб всегда печёт к приезду внуков. Но сегодня ей было, конечно, не до колечек.

– Нет, милая, сегодня нет. Орешки со сгущёнкой ещё оставались, будешь? Пойдём, я тебе дам. А как ты получила пятёрку? Вам же в первом классе оценки не ставят.

– Так я «солнышко» получила. Это значит пятёрка!

– Бабушка Зейнаб, а можно с куколкой поиграть?

Это Поля. Ей фарфоровая кукла, стоящая у Зейнаб на самой верхней полке в гостиной, гораздо интереснее, чем орешки со сгущёнкой. Куклу подарили Андрею на гастролях в какой-то из бывших союзных республик. Ручная работа, платье из настоящего шёлка, вышитое бисером, длинные волосы заплетены в косы, глаза густо подведены чёрным. Куклу девочки выпрашивают постоянно, и Зейнаб даёт под честное слово, что не разобьют и не разденут.

У девчонок энергия бьёт ключом – два маленьких смерча, сметающих всё на своём пути. Зейнаб их очень любит, но через час общения неизменно идёт за таблетками от мигрени. С ними только мать может управиться и Андрей. Андрей…

– Отложила бы телефон хоть на минуту, – ворчит Антон, но сестру всё же целует. – Можно подумать, ты нефтью торгуешь.

– Не нефтью, но бизнес требует постоянного внимания, – парирует Марина.

– Да что ты говоришь? А у меня, видимо, не бизнес, а так, бирюльки. Я почему-то могу убрать телефон и пообщаться с матерью!

– Ну ты у мамы всегда лучший и любимый, это понятно!

Зейнаб смотрит на детей и молчит. Отец бы сейчас рявкнул на обоих и заставил прекратить перепалку. Но у неё нет сил влезать в их вечные конфликты.

– Мариш, есть какие-нибудь новости? – тихо спрашивает она. – Ты обещала следить.

– Да. – Марина коротко кивает, ищет глазами пульт от телевизора. – Мы пока сюда ехали, по радио сказали, что папа вышел. Целый и невредимый. И вывел заложников.

– Что?! – Зейнаб всплёскивает руками. – И ты молчишь?

– А ей поставки шампуней и бальзамов для волос дороже, – не остаётся в долгу Антон и нажимает кнопку на пульте.

Искать нужный канал не надо, сейчас все каналы транслируют одно и то же.

– Прекрати! Я сразу сказала, что всё будет хорошо. Папа знает, что делает. Поэтому я просто ждала точной информации. Пока ты сидел тут и распускал сопли.

– Я сопли распускал? Я мать успокаивал, пока ты своими делами занималась! – тут же заводится Антон.