Юлия Власова – Каллиграфия (страница 67)
«Их теперь не прогнать, — шепнула ему Аризу Кей. — Больно уж ты занимательная личность».
— Пускай себе смотрят! Побег Джулии окончательно меня доконал, — устало произнес тот.
— Но ты ведь любишь ее?
— Да если б она была при смерти и требовалась бы пересадка сердца, я б, не задумываясь, отдал свое.
— В гробу я видала этих клеветников! — запальчиво говорила Мирей, сминая студенческую газету. — Надо же, чего понаписали! Многострадальная Аннет повествует о плене, справедливая Аннет дает показания, принципиальная Аннет ратует за поддержание престижа Академии! Она, представьте себе, не хочет ударить в грязь лицом! Да попадись она мне, я уж ее в грязи вываляю! Основательно вываляю! Будет знать, как бесславить наших друзей!
Далее филиппика ее переходила в цепь неразборчивых французских выражений с примесью едкостей на итальянском, где эвфемизмами даже и не пахло. За крепкими обличительными высказываниями следовал шквал отборных ругательств, к счастью для Розы, тоже на французском, поскольку всё негодование подруги целиком обрушивалось на ее солнечную головку. В этот послеполуденный час Мирей посчастливилось застать Розу в гостиной за вышиванием, пустым, по ее разумению, занятием.
— Бросай, — сказала она, — свое шитье и посмотри, до чего мы докатились! Синьор Кимура у нас теперь лицедей и заговорщик, Жюли и Джейн — в категории «неприкасаемых», а Франческо — передаю дословно — «легкомысленный и слабовольный чудак». Ну, каково?!
— Для Росси наказание смягчат, — кротко заключила та.
— Нет, ну ты подумай! — кипела Мирей. — Безобразники! Каких людей опорочили!
— Да, непростительная халатность, — подтвердила Роза, — пускать такое в печать.
— Надо пойти и накостылять проныре Аннет по первое число! — сжала кулаки француженка. — Как ты считаешь?
— Накостылять? — испугалась Соле. — Мне кажется, твой план требует доработки.
— Осторожничаешь! — презрительно ввернула Мирей. — Вот выловим Кианг, наденем маски и в темноте… того… подкрадемся. Ух, потеха будет!
— Ерунда, — уверенно сказала Роза. — Эдак мы только хуже сделаем. Ты хочешь мстить в открытую, а надобно деликатно. Дипломатический, понимаешь ли, нужен подход.
— De quoi?[50]
— Напишем в редакцию студенческой периодики, что, мол, так-то и так-то, к вам поступили ложные сведения. Опровергнем, так сказать, гнусную ложь.
— Анонимно?
— Ну, разумеется! Помнится мне, Арсен Люпен[51] ловко манипулировал людьми при помощи газетных объявлений.
— А что? — просияла Мирей. — Идея, достойная Наполеона! Как она мне самой в голову не пришла?
— И главное, руки марать не придется, — торжествующе заключила советчица.
Последний аргумент окончательно перевесил чашу весов, склонив француженку к методу тактичному и куда более результативному.
Роза, бесспорно, не могла оставаться равнодушной к событиям, касавшимся хоть и не ее непосредственно, но всё ж бросающим тень на четвертый апартамент. Однако много более волновало ее отсутствие Елизаветы, одной из тех искренних и доброжелательных критиков, которые могли по достоинству оценить художественные ее работы. Вот уж третьи сутки от нее ни слуху ни духу! Поначалу думали обратиться к Донеро, но тот, услыхав скверные вести о Лизе, так разнервничался, что даже сломал грифель карандаша, которым чертил карту. Мирей упирала на то, что во всем виновато вино из Зачарованного нефа, и утверждала, будто с вином отыщется и россиянка. Но так как кагор исчез столь же бесследно, сколь и его обладательница, утверждение сие не могло считаться состоятельным. Даже «всевидящая» подзорная труба дала маху! Она указала около двадцати различных Елизавет Вяземских, которые не шли с Лизой ни в какое сравнение: то слишком худая, то чересчур полная, то нос кривой, то разрез глаз не тот.
— А ваша труба под землею искать умеет? — осторожно поинтересовалась у профессора Роза, не имея на уме ничего худого.
— Прикуси язык! — процедила Мирей, ущипнув ее за руку. — Что несешь, а?!
Донеро с тех пор пребывал в глубокой печали, и казалось, смысл жизни для него навеки утрачен. Лишиться любимой ученицы! Что ж, сперва она горевала по географу, теперь он по ней. Вполне закономерно.
— Я, — говорила Роза, шагая по яркому весеннему парку, — как раз начала пробовать абстракционизм. По ее наставлению, кстати! А она словно бы нарочно пропала! Подевалась невесть куда!
— Молись, чтобы из твоего «невесть куда» она воротилась живой и невредимой, — ворчала Мирей, грузно ступая рядом. Когда у нее портилось настроение, она всегда топала, как слон.
— Да уж буду, и не сомневайся! Мало того, что моя, не побоюсь этого слова, муза сгинула, так с весною еще и аллергия обострилась. Вот что сейчас цветет?
— Алыча, — без выражения произнесла Мирей.
— Апчхи!
— Пусть исполнятся твои желания! — таким же бесцветным тоном проговорила она, озвучив сие несуразное высказывание затем лишь, что так принято в Провансе. — Еще слива, по-моему… И вишня.
— А-апчхи!
— Любви тебе! — мрачно сказала француженка, искоса взглянув на Розу. — Ах да, и сирень, под окнами химической лаборатории.
— А-а-апчхи! — расчихалась Роза и полезла в карман за платком.
— Пусть дни твои длятся вечно… — совсем уж хмуро присовокупила Мирей.
— Как странно ты выражаешься, — прогнусавила художница, принявшись сморкаться.
— Отдаю дань традиции, ничего личного, — понурившись, буркнула та.
«Милая, добрая Франция! Как скучаю я без тебя! Без твоих песен, т в о и х абстракционистов и без моего Жана!» — с болью подумала она, ощутив, как подкатывает к горлу жгучая волна, а на глаза наворачиваются слезы.
У Морриса Дезастро день с утра выдался пренеприятнейший. Всё у него не клеилось: с подручными он повздорил, бутыль лучшего шампанского расколотил вдребезги, и, по последним сведениям, его незаменимого консильери застрелили на собственной шхуне при входе в порт Пиреи. Сидя в дорогом эбеновом кресле, он в бессильной ярости комкал полу своего пальто, и на лбу его пролегли морщины под стать американским каньонам.
Тот, кто топтался у двери, похоже, понятия не имел, что как раз в эту минуту Моррис целится дротиком в подвешенную на перекладине мишень для дартс, причем яблочко мишени располагалось точь-в-точь на той же высоте, что и нос известителя. Войди он мгновением раньше, и нос его расквасило бы немилосердно.
— Босс, босс! — стуча зубами, проговорил он.
— Ну, чего еще?! Если очередная паршивая новость, то не обессудь, коль физиономию раскрашу так, что мама родная не узнает, — пригрозил Моррис, покручивая в пальцах следующий дротик.
— О нет, босс! Никак нет! — заюлил тот. — К вам посетитель, босс!
— Вот заладил! Босс-босс-босс! Тащи его сюда, гром и молния! И перестань колотиться, как черепушка на шесту! Раздражает!
В кабинет немедленно ввалился упитанный субьект в темных очках и с натертой до блеска лысиной. Моррис вытаращился на него, точно на пришельца из преисподней.
— Где вас носило, уважаемый синьор Каско?! — приторно-учтиво справился он. — Или я не поручал вам очитываться о каждом вашем шаге?!
— Да дело в том, — промямлил лысый, — что один шаг мой, хм-хм, растянулся на довольно длительный период…
— Чушь! — взревел Дезастро, подлетев к нему голодным коршуном. — Вам на выбор была предоставлена любая форма отчетности, а вы ни стенограммы, ни электронного сообщения накарябать не потрудились! Да за такую расхлябанность у нас в карцер сажают!
— Виноват, виноват! — по-собачьи угодничая, пролаял Каско. — В будущем обещаю докладывать по два раза на дню.
— В будущем, — растягивая слова, проговорил Моррис, — мои ребята живо переломают вам ребра, поступи вы иначе. Ну, так что там у вас? Кимура раздавлен? Покоится на морском дне?
— Не совсем.
— Значит, разобран на составные части, как какая-нибудь игрушечная модель? Или… А, понимаю! Вы скормили его останки пираньям!
Лысый усиленно замотал головой.
— Как?! Вы что, за дурака меня держите?! Являться в неположенный час, да еще и без результатов! А ну-ка, снимайте ваши глупые стекла! — вскинулся Дезастро, сдернув с него очки. Там, под оправой, прятались уже всем знакомые поросячьи глазки заместителя директора.
— Я… Я старался, — сбивчиво проговорил Каско-Туоно. — Очень старался! Кто ж знал, что у него отменная выправка? Он прострелил мне руку!
— Ай-яй-яй! — язвительно отозвался Моррис. — И вы не помазали йодом? Бедолага! Надо было к маменьке бежать, чтоб провела дезинфекцию!
Он стремительно подошел к окну, сквозь которое едва пробивался дневной свет, и, заложив руки за пояс, несколько минут стоял молча.
— Один недоумок сегодня прикончил моего лучшего агента, другой — упустил легкую добычу. Похоже, недоумки плодятся, как тараканы. Так надобно, чтоб и дохли с той же скоростью! — Он резко развернулся, и перед Туоно поплыли стены: прямо на него глядело слепое дуло револьвера.
— Пощадите, босс! — взмолился он, безвольно падая на колени. — Я ведь не с пустыми руками! Я… У меня в челноке связанная негритянка! Она была с ними!
— Негритянка?! — издевательски переспросил Моррис. — На что она мне?! Я прикажу ее утопить.
— Но она обладает ценными сведениями! Я думаю, ей известно, где скрывается Кимура.
— С ним уже работают мои сообщники. Слыхали что-нибудь об изобретателе Праксисе?
Туоно в отчаяньи развел руками.
— Значит, хорошо конспирируется, — усмехнулся Дезастро. — Раз уж вам не удалось прикончить вашего злейшего врага, это сделают люди компетентные. Но отныне за вашу жизнь я и гроша ломаного не дам. Шавка на привязи, хе-хе! Отведите его в камеру! — крикнул он громиле-охраннику.