Юлия Важенина – Дежурство длиною в жизнь. 103 истории (страница 3)
Возле деревянного окна между первым и вторым этажами, привалившись к стене и склонив голову на бок, полусидел бессознательный товарищ. На лестничном пролете было темновато, но и при тусклом свете замызганного окна несложно было разглядеть его синее, под цвет нашей формы, лицо. Оно дышало. Жаль, что не так часто, как нам бы хотелось. Вика расплылась в улыбке. Это был ее первый в жизни тяжелый больной. Но пока без бремени ответственности за него. Я тоже была не против поиграть в спасателей после долгого перерыва. Незабытым за десять лет движением одной руки я подняла оба века найденного. Зрачок был узок, но не настолько, насколько это бывает от опиатов.
– Давай кислород, – подмигнула я смышленой студентке. – Посчитай ЧДД. Помнишь как? Считаешь за десять секунд и умножаешь на шесть.
– Маловато выходит. – Пока Вика считала, я надела на синюю голову маску для ингаляции и открыла вентиль. – Что-то среднее между шестью и двенадцатью.
– Сейчас раздышится. – Ольга была менее задорна, чем мы, но верила в лучшее. А именно в минимальное количество рискованных манипуляций.
На вид нерусскому мужчине было около сорока. Рослое тело обтягивал свитер, старомодная куртка лежала рядом. Шприцев, бутылок и других артефактов, указывающих на употребление, рядом не нашлось. Я задрала мужчине, немного посветлевшему на кислом, оба рукава свитера по локоть. Дорог на крупных венах не наблюдалось. Ольга оттянула под сорок пять градусов вверх спортивные штаны в поисках колодца[32] в паху. Он красовался на обычном месте, но следов свежего укола в воронке не наблюдалось.
– Хм… – Мы дружно удивились. – Неужели не торчит?
– Давай все равно налоксон[33] уколем. Если не очнется, придется трубить, – предвозвещала события Ольга.
Я кивнула и быстрым движением вставила кубиталку в визуализирующуюся вену. Ольга подала мне шприц с заветным антидотом.
– Викусь, давай пока давление, сатурацию, ЭКГ и сахар. Нам нужно как можно больше информации. – Приятно было видеть в глазах девчонки увлеченность и жажду деятельности. – Давайте только его положим сначала.
Я взяла кандидата на преставление за плечи, Вика фиксировала его голову, а Ольга схватилась за таз. На счет «три» мы суммировали энергию хрупких и легко сравняли довольно крупного с горизонтом.
– Смотрите… – прежняя голубоглазая прыть студентки сменилась ужасом темно-синего цвета. – У него голова не опускается. – Маленькие ручки пытались положить лысоватый котелок, но последний вместе с плечами зависал в воздухе. Будто в наших руках был не человек, а манекен без связок и суставов. Еще такая клиническая картина отдаленно напоминала трупное окоченение. И если бы наш друг не делал примерно полтора судорожных дыхательных движения в минуту, можно было предположить, что результат вызова – 10[34].
– Странно все это.
– Сатурация не определяется. – Вика мужественно боролась с новой эмоцией путем выполнения задачи. – Давление 90/55.
– Слушай, может, токсикологам позвонить? А я тогда пока ларингеалку поставлю. – Ответственная по бригаде кивнула.
Пока Вика передавала кардиологам ЭКГ, на которой мы не обнаружили особых изменений, я установила в дыхательные пути больного ларингеальную трубку максимального размера. Жаль, но в сознание он приходить не собирался и даже не «ругался на трубе»[35]. Кислород перецепили с маски к мешку Амбу и посадили студиозу дышать[36].
– Может, еще один налоксон бахнем? Все-таки крупный он.
– А если он вообще не употреблял? Ладно, сейчас проконсультируюсь. – Это было правильным решением. Ольга поднялась до второго этажа, чтобы улучшить прием сигнала планшета.
– Сахар… – Вика нежно пнула меня в бок. Поскольку она встала (точнее, скрючившись, села) на дыхательные пути, не могла завершить задание.
– Умница, что не забыла. – По-дружески, так же нежно, я пнула студентку в ответ. – Сахар 7,2, – я повернула поток голоса в сторону Ольги.
– Давай еще один налоксон, – со второго этажа послышалась команда ответственной по бригаде.
– Налоксон зашел, – отозвалась я через тридцать секунд. – Сатурация 90.
– Это радует. Но плохо другое. Токсиколог сказал, что это стопроцентный передоз, и переключил меня на реаниматологов. Те сказали, что, естественно, – произнося это слово, Ольга закатила глаза, – свободных бригад, даже просто врачебных, нет. Он стабильный. Соответственно, транспортируем сами.
– Ладно. Он, Богу слава, и правда стабильный. Вик, давай, я «подышу», а ты сходи, пожалуйста, за мягкими носилками.
– Я тогда пойду мужчин искать. Как минимум троих надо.
За сбежавшими вниз по лестнице закрылась железная дверь, и в подъезде стало тихо. Лишь кислород дружественно шипел под рукой, неспешно сжимающей амбушку.
– Господи, – акустика тишины напомнила храмовую. Люблю говорить с Богом вслух, когда рядом никого. – Я уж не знаю, что он натворил и сам ли довел себя до такого состояния. Но, пожалуйста, дай ему шанс. Я очень прошу Тебя об этом. Каждый из нас, как ни крути, косячит. Но имеет право на шанс. Пожалуйста, Господи. – Это было слишком серьезно, чтобы даже думать об этом. Тем более произносить вслух. Тем более писать здесь. Но изнутри лилось неосознанным водопадом: – Именем Иисуса Христа встань и ходи… – Слова оттолкнулись от грязных стен и заклубились вверх. Я понимала, что у Бога могут быть другие планы на парня, и не ждала результата. Просто была рада произнести вслух самое доброе в мире имя.
Трубка под фильтром задергалась и… мне казалось, это мои галлюцинации, но мужчина открыл глаза. Я бросила мешок и ринулась в укладку за шприцем. Чтобы извлечь трубку, нужно было сдуть манжету.
– Тихо, тихо, дружище. Сделай глубокий вдо-о-ох. – Я вспомнила, как экстубировала больных, работая в отделении реанимации. Слюнявая трубка была извлечена.
– Уф. Твою мать. Где это я?
– В подъезде, – усмехнулась я, – но это не главное. Главное, что именем Иисуса Христа у тебя есть еще один шанс.
Наступило молчание. Больной не ответил. Но мы оба знали, что он понял, о чем я. Снизу бежала Вика с носилками. За ней поднимались Ольга и трое крупных мужчин в рабочей одежде. Носильщики были рады, что уже не нужны. Девчонки обескуражены. Орхана, так представился мужчина, в больницу мы все-таки отвезли. После такого количества налоксона и длительной гипоксии он мог схватить отек легких и мозга. По дороге в Первую Градскую больной поведал, что отсидел семь с половиной лет по статье 228[37] и на днях откинулся. Вместо того чтобы вернуться в родную Астраханскую область, он не нашел ничего лучше, чем приехать в Москву и кайфануть. Доза долгожданного метадона была привычной, а толерантность за годы отсидки – сниженной. Вызвал нас, вероятно, соупотреб[38], который исчез, как с белых яблонь дым, дабы не загреметь на свои семь с половиной. А еще у Орхана была болезнь Бехтерева, что явилось для нас единственным возможным объяснением неразгибающейся до конца шеи. Удивительно, что ларингеалка зашла в это тело без технических сложностей с первой попытки. Уроженец Дагестана, как ни странно, мусульманином себя не считал. И всю дорогу до стационара, иногда поднимая глаза и почесывая подбородок, слушал мой ревущий неосознанный водопад радостного благовестия.
На самом деле, в этой истории нет ничего удивительного. Налоксон, как ему и свойственно, подействовал, когда была достигнута адекватная дозировка. И, как я верю, Бог, призываемый самым надежным способом – по имени, возможно, дал чуваку шанс. Использовать его или нет – дальше зависело только от него.
Сутки
Скажу честно, я боялась, что не смогу. Внутренне утешала себя, что так будет не всегда, что это всего несколько смен в месяц и, конечно, что, если Бог ставит меня в такие условия, Он же и даст силы для преодоления. У каждого из нас есть индивидуальные физиологические особенности и привычки. И, соответственно, слабые места. Один не может жить без сладких пончиков, другой – без любимой компьютерной игры. Мне же необходим ночной сон. Я могу не есть неделю (проверено), жить без чая и кофе. От сигарет и алкоголя также (на данном этапе) считаю себя свободной. Но мне нужен сон. Крепкий и продолжительный. Ночной и неразорванный. Когда на душе настолько хреново, что не хочется обсуждать это даже с Богом, знаете, что я делаю? Правильно. Ложусь спать. И после перезагрузки чувствую себя совсем иначе. За пятнадцать лет военной службы[39] бывало всякое. И по трое суток подряд не спали. От воспоминаний об этом мне еще больше казалось, что весь ресурс, отпущенный на ночную работу, мною выработан.
Первого февраля пришел заблудший допуск к работе с наркотическими и психотропными средствами. Это означало, что теперь я могу быть первым номером и работать одна. При воспоминании предыдущего опыта надвигающаяся ответственность мне даже нравилась. Я была готова работать первой хоть каждую смену. Только не ночью. Но если в графике есть сутки, то есть и двадцатичетырехчасовая ответственность по бригаде.
Ковидная эпопея была близка к завершению, но мы пока об этом не знали. В то время как поликлиники боролись с менее агрессивным омикроном, наша опасная и трудная служба побеждала остатки дельта-штамма, который часто вызывал пневмонии, тромбозы с инфарктами и инсультами и пресловутый цитокиновый шторм. Впрочем, рассуждения на счет штаммов весьма неоднозначны. По факту фельдшерская бригада 116, которая еще с начала пандемии считалась условно «ковидной», доставляла в АКТЦ[40] на амбулаторное КТ легких около десяти-пятнадцати больных. Деятельность инфекционного такси не заменяла повседневную, а дополняла ее. В общем, за сутки в среднем выходило по двадцать вызовов. Это, конечно, не рекорд (знаю человека, который делал тридцать шесть за двадцать четыре), но, когда я, оторвавшись от карт, взглянула на часы и поняла, что прошла только половина смены, хотелось выть.