Юлия Васильева – Урожай собрать не просто (страница 52)

«Ну что ж, похоже, тут все в порядке», — решила я, когда увидела, как леди Рада растроганно и нежно гладит руки сына, глядя на него сияющими, влюбленными глазами. Можно было считать, что операция по удалению помехи в лице сэра Бэзила проведена успешно. Убираю скальпель. Все ассистенты свободны. Продезинфицируйте помещение.

— Леди Николетта, чувствую, что должен вас поздравить! — на выходе из здания общественных собраний господин Жерон протянул мне руку, и я с чувством полного удовлетворения ее пожала. — Редко приходится видеть такую достойную расправу над врагами. Вы конечно же захотите сами рассказать об этом Клаусу? Не прогуляетесь со мной до фабрики?

Мне не оставалось ничего другого, как согласиться, тем более что через толпу выходящих из здания ко мне уже пробирался переполненный восторгом лорд Гордий. Его светлость в силу своей наивности вполне могли решить, что весь спектакль был разыгран только ради него одного, а я сейчас слишком довольна собой, чтобы приступать к нелегким объяснениям…

Господин Жерон шел медленно, периодически хватаясь за поясницу и жалуясь на то, что безопаснее идти от Земска пешком, чем путешествовать в продуваемой всеми ветрами карете. Настроение было приподнятым, погода отличной, так что скорость нашего передвижения меня нисколько не раздражала и, поддавшись внезапному порыву, по дороге я насобирала целый букет полевых цветов.

Фабриканта не оказалось в конторе, и господин Жерон, пообещав поискать его на фабрике, оставил меня в одиночестве — созерцать из окна суетящийся внизу народ. Даже Зельда не скрасила мое ожидание: с тех пор как господин Клаус вернулся, собака не отходила от него ни на шаг. Я ей немного завидовала — совсем чуть-чуть.

— Он уехал в город по делам, — разочаровал меня вернувшийся партнер фабриканта. — Но леди Филиппа настоятельно приглашает вас пообедать с нами.

Ну вот. Я расстроенно опустила букет полевых цветов в пустую вазу на подоконнике и без особого энтузиазма последовала за господином Жероном.

Но оказалось, что сильно расстраиваться не стоило. Тем же вечером фабрикант появился во дворе нашего дома. Я как раз пыталась угадать, куда мальчишки прошлой осенью спрятали мой велосипед. А найдя его и выкатив на свет, не знала, то ли радоваться, что цепь смазали на зиму, то ли искать, кому оторвать уши за то, что смазали ее так обильно. В общем, очень некстати испорченное платье сильно притупило радость от нежданной встречи и придало ей некоторую неловкость.

— Добрый вечер, леди Николетта. Я слышал, вы хотели меня сегодня видеть. — Господин Клаус вытащил заведенную за спину руку и протянул мне небольшой букет садовых ромашек. От удивления я его приняла и только потом спросила:

— Что это?

— Вы думали, я не обращу внимания на вазу в своем кабинете? По-моему, принято, чтобы цветы дарил мужчина, а не наоборот. Вы, как всегда, ставите меня в неловкое положение.

Я поняла и улыбнулась:

— По-моему, вы сами ставите себя в неловкое положение. Ну что вам стоило сделать вид, что вы ничего не заметили?

Он с наигранным равнодушием пожал плечами:

— Ну вопреки устоявшемуся мнению не все неловкие положения так уж неприятны. А букет — лишь знак моего восхищения вашим нестандартным мышлением.

Судя по всему, господин Жерон уже успел рассказать про сегодняшнее заседание. Это, конечно, совсем не тот комплимент, который я хотела бы получить, но ничего не поделаешь. К тому же если вспомнить о языке цветов — ромашки не так уж плохи.

— Осторожнее, господин Клаус, я вас не узнаю. Где ваша всегдашняя осмотрительность? Девушкам с нестандартным мышлением и богатым воображением нельзя говорить подобных фраз, — рассмеялась я.

— Иначе что? — не смутился фабрикант.

— Иначе они могут решить, что вы в их власти, и попытаться воспользоваться этим в собственных корыстных целях.

После этой фразы вся атмосфера резко переменилась: не стало легкости и игривости. Господин Клаус вдруг замер, будто одеревенел, и более серьезно, чем следовало, спросил:

— А у вас, значит, теперь остались только корыстные интересы? — и ушел, не оставив мне даже времени на ответ. Что за невозможный человек!

Я покосилась на ромашки — вот и поговорили. Так поневоле начнешь верить в язык цветов.

Глава 8

Что посеешь…

Господин Клаус продолжал изредка наносить мне визиты, и теперь уже каждый раз не забывал приносить с собой цветы. Сначала братья очень бурно реагировали на его появления, не давая мне прохода своими шуточками. Затем, уяснив, что букет — это единственная вольность, которую позволяет себе фабрикант, с недоумением смотрели ему вслед. А после того как за все лето положение вещей не сдвинулось с отправной точки ни на миллиметр, и вовсе стали заключать пари на то, что ему надо от нашей семьи. Пожалуй, можно сказать, что и во мне произошли точно такие же изменения: от робкой надежды — через полное непонимание — к неясным подозрениям.

— Точно, — подбодрила однажды Алисия, — еще через полгода окажется, что он просто присматривался к вашему дому, чтобы его выкупить, а цветы для отвода глаз.

— Ты действительно так думаешь? — обреченно спросила я.

— Боги, нет! Господин Клаус достаточно умен, чтобы понимать, что в этом случае ты не только убьешь его собственноручно, но еще и прикопаешь именно в том саду, из которого он носит свои цветы, — добрая подруга помолчала секунду. — Все это, конечно, выражаясь фигурально.

— Спасибо, что не буквально.

В таком положении ничего не оставалось, как снова с головой окунуться в сельское хозяйство. Лишив сэра Бэзила возможности притязать на покупку наших земель и назначив леди Раду на должность мэра, я с непростительной наивностью полагала, что обезопасила поля от главных вредителей — людей. Не тут-то было!

«В память о прошлых заслугах» (и в расчете на новые) катонцы согласились дать несколько своих работников для наставления наших батраков в сложной науке ухода за марью, чтобы я не потеряла половину урожая еще до прихода осени. В первый же день подобного обучения ко мне пожаловали три катонца (из тех, кому, как сказал старик-сторож, необходимо поближе познакомиться с местными реалиями) и в один голос заявили, что работать с нашими селянами невозможно. По их словам, всех греладцев воспитывали кошки (страшное оскорбление в Катоне): нет, наши батраки не пытались залезть на марь и не ловили в поле мышей. Просто катонцы считали кошек своевольными и неподдающимися дрессировке животными, а для страны, где дисциплина и подчинение стоят на первом месте — это непростительный изъян.

Ну а самое забавное, что сразу после переселенцев ко мне пришли наши батраки и тоже в голос (хоть и чуть более эмоционально) сообщили, что работать с этими безмозглыми иноземцами выше их сил.

— Они заставляют нас… — пробубнил простодушный детина, выдвинутый товарищами вперед как самый красноречивый.

— Что, неужели работать?! — притворно ужаснулась я.

— Работать — само собой. Так эти изверги, лешим поцелованные, заставляют работать, как они!

— Усердно?

Селянин посмотрел на меня обиженно:

— Нет, точь-в-точь как они. Вот Микула: он левша, а они все равно ругаются, чтоб он нож в правой руке держал!

Мне стало не до смеха. Кажется, столкновение культур приобретало довольно острые формы.

— Так… значит, завтра я иду с вами.

— Куда? — оторопели мужики.

— В поле, конечно!

Есть вопросы, которых не решить, сидя в четырех стенах.

На следующее утро я поднялась раньше обычного, напялила на себя дурацкую шляпу с широкими полями, чтобы не щеголять потом облупленным носом, и отправилась наблюдать за обрезкой мари. Работа была уже в самом разгаре: мое «пораньше» в сельской местности не котировалось. Ожидать конфликтной ситуации пришлось не более получаса. Вот один из катонцев переменился в лице, заметив очередное нарушение, и над полем вместо привычного окрика потянулся пронзительный, противный до зубовного скрежета свист. На месте наших батраков я бы предпочла этому отвратительному звуку любую брань.

Судя по виду, мужик, на которого налетел строгий иноземец, был совсем не прочь увидеть, как тот проглотит свой свисток. Он даже бросил на землю два ножа для обрезания листьев мари и с суровой решимостью смотрел на переселенца.

— Тихо-тихо-тихо! — Я едва успела подбежать и вклиниться между ними, широко раскрыв руки. Сложно сказать, кто из двоих больше нуждался в защите, но, зная характер земляков, в первую очередь лучше было отодвинуть подальше батрака. — Что здесь происходит?

— Он работает двумя ножами, — четко, без тени эмоций ответил катонец.

— Скажите этой каменной собаке, что так быстрее! Я не собираюсь из-за него до полуночи торчать на этом поле, у меня еще баня не достроена! — заорал из-за моей спины работник. — И пусть подавится своей свистелкой!

Так, дальше приводить его выкрики не стоит: правописание таких слов я не проходила.

— Прекратить истерику! — требовалось побольше твердости в голосе и веры в то, что за подобные фразы не достанется и мне. Согласитесь, на свете нет ничего хуже и унизительней мужской истерики. — Если специалист говорит, что нельзя работать двумя ножами одновременно, то на это есть причины. Ведь правда?

Катонец скрестил руки на груди и сделался как каменный. Вот уж кому истерики были незнакомы. Но, если поразмыслить, полное отсутствие эмоций — тоже не бог весть какой подарок.