Юлия Тужикова – Дневники памяти (страница 2)
Они идут на расстоянии, не осмеливаются подойти ближе, дотронуться. Будто не верят в существование друг друга, боятся, что это сон. Сон, который они видели много раз. Но стоило открыть глаза – все исчезало, как снежинки на теплых руках. Он исчезал.
Ей кажется, сотни глаз смотрят им вслед, десятки голосов шушукаются у них за спиной. Но шумный город не замечает их. Они идут, и у них за спиной остаются скрип и шуршание подошв людей и машин, постоянно спешащих куда-то.
Легкий весенний ветер уносит страх и тревогу, боль и обиду, непонимание и грусть. Она тихо берет его за руку. И как по волшебству загораются светлячки в его глазах. Уже сильно заметные глубокие лучики морщин вокруг глаз, но все еще та же улыбка. Стирается грань, будто они пробили стену, и нашли друг друга после долгой разлуки. Он подхватывает ее на руки и кружит как на каруселях, как тогда, как в детстве.
Она торопливо пытается рассказать ему все, что было с ней за эти долгие годы. Про разбитые коленки, про грамоту по рисованию, про музыкальную школу, про то, что она хотела танцевать, а ее записали на аккордеон (про то, какой он огромный, и ее из-за него почти не видно), про лопнувший аппендицит, про несносного Сережку из параллельного класса и про то, что у мамы никого нет. Он смотрит на нее, и его золотисто-зеленые глаза говорят, что он все знает. Будто всегда был рядом.
Они сидят на берегу реки. Как волшебник, он достает из пузатых оттопыренных карманов клетчатого полинявшего пиджака яблоки и белый воздушный пшеничный хлеб. Это были самые вкусные яблоки и хлеб на свете.
Она держит его за руку и боится отпустить. Дрожащим голосом тихо: «Ты еще придешь?» Он молчит. Жизнь научила не давать обещания.
Больше он не приходил. Никогда. 17 лет прошло. Он думал, что недостоин ее, она – что он ее бросил.
Они жили в одном городе, через три улицы – будто на разных планетах.
Он оставил ей яркие рыжие веснушки, зеленые глаза, неразборчивый почерк (она писала, как и он, левой рукой), портфель, зеленое платье и несколько черно-белых фотографий.
В воспоминания вонзается мысль: «Купить венок». Она медленно, как во сне, тащится в похоронную лавку. Та встречает ее голыми крышками только что сколоченных гробов. Обнаженные, еще не прикрытые красным бархатом, они таращатся на нее. На стене висит черный костюм. Он знает: за ним скоро придут. Десятки корзин и венков из неживых цветов. Змеями извиваются, их оплетают черные ленты. Она стоит в дверях, не может подойти ближе. Он любил живые цветы…
– Что вам? – за спиной тусклое лицо немолодой продавщицы.
– Ничего, – задыхаясь, шепчет она.
– Это хорошо, что из нашего товара вам пока ничего не нужно. Но рано или поздно все возвращаются.
Колючий ветер жалит лицо и что-то внутри. Она стоит у незнакомого подъезда. Его подъезда. На лавке цветная фотография, изуродованная черной лентой. Человек с фотографии – рыжая шевелюра, улыбчивые глаза. Она помнит его таким, только на 20 лет моложе. Сколько ему сейчас —54—55? Она ищет его образ в закоулках памяти. Скорбящих и провожающих почти нет. Четверо старушек-соседок жмутся друг к другу в надежде согреться. Шепчут: «Скоро привезут».
Убогая машина «буханка» вывалилась из-за поворота, заскрипела, затарахтела, подъехала, остановилась. Со скрипом открылась боковая дверца. Гроб. Страшно.
Подойти ближе. Она знает: пока не увидишь своими глазами, можно обманывать себя – не было ничего, приснилось. А если увидел – все – отпечатается картинка на сетчатке глаза и отправится по нервным канальцам прямиком в мозг, чтобы остаться там навсегда.
Пара неуверенных шагов. Внутри гроба – старик. Маленький и худой, с лицом, изъеденным коричневыми пятнами. Почти нет волос. Торчащие скулы, острый подбородок и лоб, череп обтянут синевато-прозрачной кожей. Вместо глаз две глубокие темные ямки. Почерневшие пальцы рук навсегда сцеплены в вековой замок. Кто он? Она не знает его. Тот, который на фотографии, – и этот в гробу? Такого не может быть – это разные люди.
Голова старика неестественно криво вывернута вбок. Она хочет повернуть голову. Ей кажется, ему больно. Озирается. Мысленно просит «помогите», сделайте это за нее. Она кричит, но крик не выходит наружу, он летит и с грохотом разбивается о стиснутые до чудовищного скрипа зубы.
Один из малочисленных провожающих вздрогнул – будто услышал крик, прочитал ее мысли – неуверенно подошел к гробу:
– Саш, ты у нас красавцем был, ровненький и прямой, – тянет руки, аккуратно поворачивает голову. – Не застыл еще.
Камень с плеч. Ни слез. Ни стонов. Ни криков. Все молчат. Тишина. Только ноябрьский ветер поет заунывную прощальную песню. Страшно, когда молча, когда без слез, когда слезы и крик внутри.
Кладбище. Незнакомые люди – женщины и мужчины, молодые и старые – с черно-белых фотографий таращатся на нее. Пугающая тишина. Калитка нараспашку и разрытая могила приглашают войти. Люди в одинаковых комбинезонах (похоронная служба), не обращая ни на кого внимания, раздают указания и отточенными движениями делают свою работу. Их служба уже сотни лет работает без перебоев. Проверенный поставщик (говорят, бледная худая женщина в черном саване) ежедневно поставляет им товар. Механизм выверен и отлажен, простоев нет. Этот конвейер не остановится никогда.
За ее спиной суетливые голоса, она чувствует их холодное дыхание. Они бормочут:
– Жалко его. В старика превратился. В больнице. Шесть лет. Один. Только сестра раз в полгода навещала. Говорят, в молодости семья была, дочь…
В больнице. Шесть лет. Один. Она не знала. Или не хотела знать. Сейчас уже не важно. Болезнь вцепилась в него своими когтистыми лапами и отъедала от него по куску день за днем. Он долго сопротивлялся. Но когда ты один шесть лет в холодной серой больнице – лучше уступить. Голоса сливаются в монотонную, заунывную, смертельно-мучительную песню. Она не может это слышать, хочет заткнуть уши, убежать, но только закрывает глаза.
Вы слышали, как забивают гвозди в крышку деревянного гроба? Этот звук – он останется с вами навсегда. Этот звук —заставит очнуться кого угодно… Только не того, кто внутри. Ей кажется, что гвозди забивают не в гроб, эти гвозди забивают ей в голову. Резко вздрогнув, будто очнувшись от нестерпимой боли, она отчаянно увидела необратимость времени. Отодвинуть, растолкать всех этих незнакомых людей, пробраться, дотронуться, проститься, увидеть его – в последний раз. Поздно. Ящик закрыли, запечатали навсегда.
– Папа! – ее крик срывается и летит вниз в двухметровую яму, с глухим грохотом разбивается о деревянную крышку убогого гроба…
Они жили в одном городе, через три улицы, но будто на разных планетах.
Они стали видеться чаще.
Она приходит его навестить. Она запомнила дорогу и сможет найти его в этих запутанных могильных лабиринтах с закрытыми глазами. Здоровается, дотрагивается рукой до черно-белой фотографии на холодной гранитной плите, приносит живые цветы, яблоки и белый воздушный хлеб. Они разговаривают. Им столько нужно друг другу сказать.
Он приходит к ней во сне. Они сидят на берегу тихой реки. Она держит его за руку. На небе, как светлячки в его глазах, загораются звезды. Первой еще в светлом небе загорается «вечерняя звезда» – Венера. Это их любимая звезда. Она светит всего несколько часов и уходит, но бывает время, когда она возвращается и ее можно увидеть на рассвете. Незаходящее созвездие Орион, перетянутое жемчужным пояском из трех звезд. Голубоватый карбункул – Сириус. Большая Медведица, ее ковш из семи ярких серебристых звезд. Недалеко приютилась Малая Медведица с путеводной Полярной звездой. Это он рассказал ей о звездах. Он говорит, о небе, о том, что все меркнет перед его бесконечно притягательной необъятной красотой.
Когда гаснет последняя звезда, он тихо и ласково произносит: «мне пора», медленно встает и уходит. Иногда оборачивается и молча, губами: «Не волнуйся, мне не больно, мне хорошо здесь». Она, не открывая рта, спрашивает: «Ты придешь еще?» Она не слышит ответа. Но точно знает: он придет.
Загадай желание
Бывают такие дни, когда нутром чувствуешь, что вот-вот что-то произойдет. Вот-вот что-то ворвется в твою жизнь и перевернет ее с ног на голову. Ты десятки раз измеряешь шагами комнату; кровь с бешеной скоростью носится по сосудистым каналам, с каждым кругом заставляя сокращаться сердечную мышцу быстрее; что-то подталкивает тебя попеременно выглядывать в окно, отбивать чечетку настенным выключателем, отвинчивать кран и набирать в ладони, через край, обжигающе холодной воды, всматриваться в «магические» сообщения, бегущие рекламной строкой. В такие дни невозможно усидеть на месте. Сегодняшний день был именно таким.
Я выскочил на улицу. Крупные хлопья снега мгновенно облепили лицо, забрались в рукава и за воротник куртки. Я остановился, поймал губами несколько белых мотыльков и, не раздумывая, зашагал сквозь пелену снежного тумана.
Мимо проплывали суетливые городские улицы, сказочно преобразившиеся в преддверии новогодних праздников. Прохожие шастали туда-сюда, толкали друг друга плечами, прижимая к груди разноцветные коробки и красочные пакеты. Всем не терпелось узнать, что принесет следующий год, все жили ожиданием чуда. Морозный воздух немного успокоил меня. Метель, кажется, тоже замешкалась и наконец прекратила хлестать мокрыми каплями по лицу.