Юлия Созонова – Двойняшки для Медведя (страница 28)

— Кхм…

Давлюсь скользящим в мыслях словах и тоскливо отвешиваю сам себе оплеуху. Пару минут позволяю себе пострадать о том, чего не видать ещё минимум пару недель и гордо заявляю, обнимая Ирину за талию:

— Более чем. Малолетние террористы обезврежены, накормлены и заняты новыми планами по завоеванию мира. На ближайшие полчаса так точно. Есть идеи, чем заняться двум взрослым, ответственным людям, пока дети не видят?

— О-о-о…

Риша хитро улыбается в ответ и привстаёт на носки, касаясь губами моего подбородка. Опаляет дыханием щёку и заставляет наклониться ниже и, пока я откровенно балдею от её пальцев, запутавшихся в моих волосах, ломает на корню все мои коварные планы.

Она тихо шепчет, смущённо заглядывая мне в глаза и кусая пухлые губы:

— Ты. Я. И… Завтрак?

Я громко фыркаю, поздравляя себя с визитом великой птицы «обломинго» и оставляю на её губах лёгкий, невинный поцелуй. Радуюсь, что ей комфортно рядом со мной и в этой квартире. И всеми силами хочу оттянуть неприятный разговор, но…

— Нам надо поговорить.

Слова срываются с языка до того, как я успеваю его прикусить. Могу поклясться, что слышу тот самый ужасный звук, с которым Ирина снова закрывается от меня, и тихо вздыхаю, поминая недобрым словом собственную тактичность. Реально, млять, медведь натуральный, сибирский, необразованный.

И никаким дипломом, опытом и самообразованием это не исправить.

— Я… — тихо вздохну, Ирина ведёт кончиком языка по губам и прячет от меня взгляд. Отступает на шаг, прячет руки за спиной и добавляет, неловко переступая с ноги на ногу. — Пойду умоюсь, наверное… И переоденусь. Сделаешь мне… Чаю?

— Угу, — недовольно бурчу в ответ и снова ловлю её в свои объятия. Ломаю тихое сопротивление и утыкаюсь губами в макушку. — Ри-и-иш, ну что ты успела себе надумать, м?

— Ничего, — недовольно отнекивается рыжая, но её ложь я уже научился считываться влёт и точно знаю, что вся её бравада сейчас — та ещё ложь. А ещё я получил профилактический трындюлей от любимой помощницы.

Но это здесь сейчас совсем не причём.

— Риш, — вздохнув, я утягиваю её за собой в коридор и там припираю к стене. Цепляю пальцами подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза. Ловлю отблески страха и неуверенности в светлых глазах и сглатываю внезапно подступивший к горлу комок, стискивая челюсть.

Да мля! Знаю я, что сам виноват. Что сам раз за разом делал ей больно и да, это я тот, кто научил её верить только в себя. Но вашу ж мать! Кажется, я недооцениваю масштаб этой проблемы…

И, кажется, я понимаю, чё ж Ильин так ржал, слушая мои рассуждения о будущей семейной жизни. Видимо, он тогда уже предвкушал, как все мои наивные представления разобьются о суровую правду жизни.

— Я согласен, прошло мало времени, — я кривлюсь от собственных слов и думаю о том, что ни-фи-га.

Не мало — много. Слишком много времени потрачено на то, чтобы сбежать от себя самого. Да, идиот, да феерически прое… Потерял эту женщину, да. Но теперь всё будет иначе и я докажу этому насупленному, тревожному воробушку передо мной, что ей от меня не избавиться. Ни сейчас, ни потом.

Даже в мыслях это звучит как угроза и ни капли романтики, но чего уж. Какой есть такого и любят… Наверное.

— Да, мало, — медленно тянет Ирина, теребит пальцами край слишком большой футболки и не представляет, как ломает остатки самообладания. Я слышу, как крошится самоуверенное «Я выдержу, я смогу» в моей голове, стирая границы дозволенного. И не могу отказать себе в этом, касаюсь губами острой ключицу, мелькавшей в растянутой горловине.

Тяну носом теплый запах женщины и дома, окутавший её и прискорбно признаю, что вместо кофе меня ждёт душ. Холодный, пробирающий до костей и выбивающий любые лишние мысли из моей дурной головы.

— Макс…

Тихий шёпотом ласкает слух и тревожит остатки совести в моей чёрной, эгоистичной душе. Так активно тревожит, что я всё же сдаюсь, выпрямляюсь и довожу свою мысль до конца:

— Ир, у меня было много времени до того. Без тебя. Чтобы здесь и сейчас точно знать, чего я хочу и с кем. И плевать, как это выглядит со стороны. Пожалуйтс, выбрось из головы мысль о том, что я с тобой только ради детей… Неужели ты думаешь, я не нашёл бы другой способ справиться с этой грёбанной опекой, а?

— Макс, я…

Она мнётся и неуверенно смотрит по сторонам. Тянет время и явно пытается подобрать слова, чтоб снова обрушить на меня мощь всех своих аргументов. Рассказать, как мне хорошо без неё и детей, как сладко быть свободным и без обязательств и это реально бесит. Потому что мне не пятнадцать, я знаю, чего хочу и с кем. О чём говорю прямо, накрыв ладонью чужие губы и глядя на неё серьёзным взглядом:

— Не надо, Ир. Всё, что ты хочешь мне сказать — полная ху… Хрень. И не надо решать за меня, что для меня лучше, ладно? Предпочитаю сам шишки набивать и, по-моему, прекрасно с этим справляюсь, не думаешь?

С минуту мы мерим друг друга взглядом, ищем что-то в человеке напротив, пытливо и слишком пристально. Ирина дышит, тяжело и взволновано, кусает губы и ведёт плечом. Я сжимаю пальцы в кулаки и гашу внезапное желание взорваться и врезать кулаком по стене. И пропускаю тот момент, когда ей пальцы, прохладные и нежные, вновь касаются моих плеч. Скользят по коже, рисуют узоры и застывают на щеках.

— Хоть иногда дослушай, что я говорю, ладно? — в её словах нет укора, только смирение и какое-то шальное веселье. Она глубоко вздыхает, как перед прыжком и выпаливает без предупреждения. — Я боюсь, правда боюсь. Но… Я хочу дать нам шанс. Просто… Будь терпеливым, ладно?

— Ага.

Я послушно киваю в ответ, и только потом до меня доходит смысл. Слова обретают форму и оседают где-то в грудине тёплым клубком. Губя тянет в улыбке, широкой и абсолютно довольной и до того, как Ирина успевает отстраниться я делаю то, о чём мечтаю почти всё утро.

Я целую её. Сжимаю пальцами хрупкие плечи, напираю и давлю. Занимаю всё её личное пространство собой и даже не думаю останавливаться, пока не ловлю карем уха возмущённый писк из зала. Только тогда я резко выдыхаю и выпускаю добычу из рук, остро жалея о том, что в чёртовы девять утра детей сдать просто некому и некуда.

А жаль.

— Иди уже.

Меня нагло бьют ладонью по груди и пихают в сторону ванной. Смущённо прячут взгляд (опять!) и сдувают с носа рыжую прядку волос. После чего просто сбегают, прячась от витавшего в воздухе сексуального напряжения в другой комнате, где два малолетних террориста снова дают о себе знать, требуют внимания и любви. И я их люблю, правда люблю, но…

— Душ, ледяной, — горько вздыхаю и сетую на свою незавидную судьбу. А потом скрываюсь в ванной до того, как успеваю передумать насчёт таких внезапных, оздоровительных процедур. И мысленно обещаю своей жене, что обязательно ей отомщу.

Потом, когда-нибудь. Попозже. Может быть завтра?

На кухню я возвращаюсь минут через двадцать, успев словить дзен и стать моржом заочно, без заплыва через Северно-ледовитый океан. Стряхиваю с волос капли воды и довольно вздыхаю, получив в руки вожделенную кружку кофе. Сажусь за барную стойку и делаю первый глоток, откровенно залипнув на чужих, плавных движениях. И мне за это ни капли не стыдно. Потому что…

— Дырку протрёшь, — вздыхает Ирина, устроившись напротив и осторожно дует на свой чай. Смотрит на меня исподлобья и зажимает зубами кончик ногтя на большом пальце. — У нас есть минут пятнадцать ещё, где-то. Плюс-минус. Поэтому…

— А, да, — я откровенно морщусь, вспоминая тему предстоящего разговора. Усилием воли разгоняю скопившийся в голове флер возбуждения и давлю на корню внезапный приступ сопливой романтики. Потому что идея держать Риш на коленях заманчива, но тащить её через барную стойку — тот ещё квест.

И точно ни разу не безопасный. А начинать семейную жизнь с визита к травматологу так себе мысль. Хотя, чета Ильиных оценила бы, определённо.

— Помнишь, я говорил тебе про тот фонд? — Риш вздрогнула, подняв на меня взгляд, и осторожно кивнула. А я сделал ещё один глоток кофе, мрачно подумав о том, что будь моя воля — стёр бы с лица земли всю эту организацию. И плевать как — по закону или против него, но…

Я криво усмехаюсь, качнув в такт собственным мыслям. Я умею быть объективным и трезво оценивать ситуацию. У меня нет таких денег и связей, что всё это провернуть, но даже это не главное. У меня нет желания быть альтруистом для всех обиженных той судьбой. Всё, что я хочу — это обеспечить безопасность себе и своей семье. Хочу, могу и делаю. И пусть это звучит очень цинично — плевать.

Я не был и не собираюсь быть белым и пушистым.

— И что с ним?

Простой вопрос отвлекает от злых, откровенных мыслей и я ставлю чашку на стол, ероша волосы на затылке. Ставлю локти на стол и говорю дальше, осторожно подбирая слова:

— Гор выяснил кое-что, — о способе, точнее об источнике этой информации я тактично молчу. Напоминать Ирине о череде девиц до и после неё, не самый лучший метод по избавлению своей второй половинки от терзающих страхов и неуверенности в себе. — Оказывается, случай с тобой… Точнее, то, как они с тобой работали…

Пальцы сжимаются в кулаки, стоит вспомнить не уважаемую Дячишину, её визит в мою квартиру и тот высокомерный взгляд, полный внутреннего превосходства, которым меня мерили всю дорогу. До зуда в ладонях хочется найти эту женщину прямо здесь и сейчас и мужественно пожать её тонкую шею. Желательно — с летальным исходом, да. Но вместо того, чтобы сорваться с места и начать нести в мир свет и добро, я делаю глубокий, отчаянный вдох и загоняю в дальний угол неуместную сейчас злость. Старательно игнорирую кипящее в груди раздражение и продолжаю свой монолог, не повышая тон и стараясь выбирать слова: