Юлия Скоркина – Наследство (страница 3)

Время к полуночи клонится, а сна ни в одном глазу. Ходит Пелагея по дому, без дела из угла в угол шатается. На душе скверно, предчувствие нехорошее камнем давит. Подошла к окну – ночь темна, лишь на небе луна полная холодным светом землю освещает.

Глядь – чудится или нет? По огороду с заднего двора что-то маленькое да белое ползёт.

Пелагея глаза вытаращила: не поймёт. Для кошки больно крупный, а собака не так ходит.

Взяла девушка свечу, дверь отворила и на задний двор пошла.

Чем ближе подходит, тем больше сердце заходится. Смотрит, глазам не верит: ползёт по земле её малыш, Ванятка. Рубашонка белая, в которой в гроб клали, вся землёй перепачкана.

Свеча в руках затряслась да и выпала. Упала Пелагея на колени да поползла навстречу, подвывает, как собака побитая. Как приблизилась, схватила младенца на руки, к груди прижала, ревёт, из стороны в сторону качается, счастью своему не верит.

А малец-то ледяной, мордашка чумазая, ручки в земле. Спохватилась Пелагея да в дом понеслась.

На кровать малыша посадила, плачет, слёзы счастья по щекам размазывает. Одежду грязную с ребёнка сняла, понеслась воду греть, а сама с рук его не спускает, боится, что видением всё окажется.

Вот уж и ванночка тёплая готова, отмывает с ручек маленьких землицу, умывает Ванятку бережно. Наглядеться на чадо своё не может. И не замечает, что малец не гулит, не агукает.

Смотрит на Пелагею молча, не противится, не плачет, не капризничает.

Эту ночь девушка не спала, с Ванятки глаз не сводила. После ванночки тёплой ребёнок заснул, а она всё ухо ближе подставляла, слушала, дышит ли чадушко, счастье её нечаянное.

Утром, чуть петухи заголосили, вскочила девка кашу варить, дом в порядок приводить да мужа с охоты дожидаться.

На улицу отлучалась ненадолго, мальца с собой не брала. Помнила наказ ведьмин: нельзя трубить на всю деревню, что Ванятка её ожил да домой воротился.

Весь день пролетел, как минута, к вечеру Пелагея с ног валится. Уселась на стул, не поймёт никак – вроде и дела все житейские обнокновенные, а поди ж ты, силушки совсем нет. Дитя бы накормить, а подняться не может. Ванятка на полу сидит, на мать смотрит.

И впервые к девке в душу сомнение закралось. Малыш молчит всё время, кушать не просит, покуда сама за стол не усадишь для кормления.

Ванятка словно мысли материнские прочёл, на четвереньки встал и пополз к ней. За подол длинный ручонкой ухватился, на колени просится.

Все думы из головы улетучились, улыбнулась, прижала к себе мальца и затихла.

Очнулась Пелагея – темнота в доме. На дворе ночь глубокая, Ванятки на руках нет.

Перепугалась до одури: как так получилось, что заснула, сама не поймёт. Вдруг слышит – из хлева звуки доносятся, скотина беснуется. Зажгла Пелагея свечу и побежала в хлев.

Ворвалась и дар речи потеряла: лежит козлёнок на соломе, а на нём, ручонками в горло вцепившись, сидит Ванятка. Корова мычит, на крик исходится, позади неё телёнок в угол вжался. Коза по загону мечется.

Пелагея подлетела, насилу руки ребёнка от шеи скотинки отцепила. Глядь, а у козлёнка на шее рана кровавая. Перепугалась девушка, а Ванятке хоть бы что, смотрит на мать молча, будто и не случилось ничего.

Отнесла Пелагея ребёнка в дом, на дверь крючок с обратной стороны накинула, а сама в хлев обратно побежала.

Успокоила скотину, коровушку погладила, телёнка по бочку бархатному потрепала. Подошла к козлёнку, тот вокруг мамки-козы бегает, мекает жалобно. Сбегала Пелагея в дом, тряпку водой тёплой смочила, отёрла козлёнку шёрстку. Оказалось, что и рана не большая.

Разглядывает девушка ранку, понять не может, как так получиться могло, как вообще Ванятка смог в хлев попасть.

Так и не найдя ответа, вернулась Пелагея в дом.

Ребёнок сидел там же, где она его и оставила: как кукла, не двигаясь и молча смотря на вошедшую мать, словно неживой.

У девушки от этой мысли по спине мурашки забегали.

Подошла она к малышу, на руки подняла да только сейчас заметила, что у того вокруг ротика кровь засохла.

Тёмное предчувствие зашевелилось внутри, а малец возьми и улыбнись. Вмиг сердце материнское растаяло. К умывальнику поднесла, умыла Ванятку и пошла с ним в комнату остаток ночи досыпать.

Утром проснулась от шагов по комнате – Мирон домой воротился. Вскочила Пелагея с кровати, глянула на спящего малыша и побежала любимого встречать.

– Воротился, Мирошенька? – начала девушка. – Удачно ли?

– Ох, удачно, – пробасил муж, – не зря ночи не спали.

– А у меня для тебя подарочек, – произнесла Пелагея.

– Да мне уже подарок, что ты с улыбкой меня встречаешь, Палашенька, – заулыбался в ответ Мирон.

– Этот подарочек подороже будет, – продолжила Пелагея. – Пойди в спальню, глянь, что там.

Мирон с интересом посмотрел на жену и прошёл в комнату, Пелагея пошла за ним.

Подошёл Мирон к постели да так и застыл с открытым ртом. Глаза выпучил, ртом словно рыба воздух глотает, слово вымолвить не может.

– Говорила я тебе, что дорогой подарочек мой, – произнесла девушка и прижалась к мужу.

Мирон как от огня от неё отстранился, смотрит, взгляд как у безумца.

– Ты что это думала? – зашептал он. – Как такое возможно, чтоб дитя мёртвое воротилось?

– Окстись, Мирон! – возмутилась Пелагея. – Как язык поворачивается говорить такое! Не мёртвый он, что ни на есть живой! Подойди да ручонки мягкие потрогай, головушку шёлковую погладь.

Стоит Мирон, как вести себя, не знает. Сам Ванятку своего хоронил, видел, как гробик закрывали, а он вот лежит, глазками смотрит внимательно.

– Как же так, Пелагеюшка? Не должно так быть, – говорит, а сам руку к малышу протягивает.

Кожица мягонькая, чуть холодная на ощупь; присел Мирон рядом, взгляд отвести не может.

– Ты обожди, Мирошенька, – запела Пелагея, – просто свыкнуться надо, что Ванятка наш снова с нами.

– Не могу поверить, – проговорил Мирон, беря младенца на руки.

– А ты поверь, поверь, родименький, только не говори пока никому, дай мне самой счастьицу нарадоваться.

Положил мужчина ребёнка, пообещал жене, что не скажет никому. А у самого словно ум за разум зашёл, за дела да за добычу привезённую взялся, а сам как в тумане ходит.

Как в дом войдёт, так всё на мальца косится. Сидит тот на полу в комнате и вроде ручками-ножками шевелит, а лицо и взгляд непроницаемые, нет совсем в них искорки детской.

Неуютно себя Мирон чувствовал рядом с ним. Попытался он было с женой поговорить, что, мол, лекаря бы позвать или батюшку с храма, это ж какое дело свершилось. Ведомо ли такое, чтоб с того света возвращались.

Пелагея, как речи такие услышала, аж посинела вся со зла. На крик изошла, что не любы они с Ваняткой Мирону стали. А потом рёвом ревела, да так жалобно, что мужик и притих.

Через пару дней стал Мирон замечать, что как дома побудет, без сил совсем делается.

С поля придёт – и то не такой уставший, а как в дом войдёт, так подняться сил нет. На жену посматривает, а молчит. Да и Пелагея сама будто подурнела: синяки под глазами, бледная.

Не выдержал Мирон как-то да и задал вопрос:

– А не чудно ль тебе, Пелагеюшка, что Ванятка наш, как немтырь? Ты вспомни его прежнего.

Даже в болезни лежал, а всё ручки тянул да агукал. А сейчас что же? Только смотрит и молчит – ни звука, ни улыбки, чисто кукла тряпичная.

Молчит жена, все разговоры о странностях ребёночка словно не слышит. Как представит, что вновь потерять мальца может,– сердце заходится.

Ночами тёмными сидит над Ваняткой да шепчет ему на ушко:

"Всё стерплю, никогда больше не разлучусь с тобой, никому тебя не отдам".

И на мужа теперь Пелагея через раз смотрит, обязанности свои как во сне выполняет. Спать теперь не с мужем ложится, а в другой комнате с ребёнком. И не сидят теперь они с любимой вечерами тёплыми на лавочке, тесно прижавшись друг к другу. Каждую свободную минуту Пелагея теперь с младенцем проводит.

А Мирон и не настаивает, за любую работу берётся, только бы из дома на подольше сбежать:невмоготу видеть, как младенец за ним смотрит пристально, одними глазами водит да не шевелится.

В один из вечеров воротился Мирон с поля, поужинал, с женой о делах предстоящих поговорил да и спать ушёл. Проснулся ночью, а не поймёт отчего. Душно в доме, темнота; и вдруг звук странный ему слышится. Хотел было подняться с кровати, а не может. Лежит, словно расслабленный, тела не чувствует, одна голова да глаза шевелятся.

И опять этот звук странный повторился, будто по полу что ползёт. Склонил голову, глаза скосил набок, да так и обомлел. Ползёт на четвереньках к нему Ванятка, глаза в темноте поблёскивают, как бусины стеклянные. Страшно стало Мирону, а младенец всё ближе подползает. Закричать захотелось, жену позвать, а и этого не может. Как ребёнок совсем рядом с кроватью оказался, взялся рукой за край одеяла, второй ручонкой за ногу уцепился и пополз вверх, а рука-то как лёд студит.

Влез Ванятка на кровать, на грудь Мирону уселся и смотрит внимательно, рассматривает. И вдруг ребёнок наклоняться стал, своё лицо к лицу отца ближе и ближе подвигает. Да будто порыкивать стал, как собака злобная. Губку верхнюю вверх приподнимает, а во рту ряды зубов маленьких, острых, словно иголки.

Заколотилось сердце у Мирона, душа в пятки ушла, всю силу в жест собрал, поднял руку, три пальца щепотью сложил да и осенил себя крёстным знамением. "Господи, помоги!" – крикнул, весь страх свой в мольбу эту вложил. Зашипел младенец, как котёнок дикий, и враз исчезло всё.