Юлия Шутова – Все мои лица (страница 8)

В общем, зашла эта производная от шкафа и положила мне на кровать платье. Темно-синий шелк, переливчатый и струящийся длинным подолом до полу. Такое, как на портрете внизу, как на фотке в сортире. Опа, в кого мы теперь будем играть?

– Сходи в душ. Одевайся. Только платье. Поняла? Не вздумай испортить! Будешь наказана. Я зайду за тобой через дваддцать минут.

Наверно, я впервые услышала от нее столько слов сразу.

– Э! А пожрать? Ужин типа? – должна же я была как-то прореагировать.

Смысла особо не было, но всё же.

– Тебя накормят.

Шкаф вышла.

Дверь под лестницей вела не в каптерку с ведрами и швабрами. Она вела в подвал.

– Иди, – сказал жрица, указав подбородком на лестницу, и закрыла за мной дверь.

Бетонные стены, серые, без намека на покраску, неяркие точечные светильники на потолке. Спускалась я недолго. Но, честно, было очень страшно. Что там внизу? Чего только не налезло в мои вздрюченные мозги – от Чикатило до техасской резни бензопилой. Эти несколько ступеней словно вели меня к смерти, я старела и съеживалась с каждым шагом. Подол платья шуршал: «Тиш-ш-ше… Ш-ш-то ты спешш-шиш-ш-шь?» Вниз, вниз, ниже, ниже, к могиле, холод ступеней под босыми ступнями. Вот сейчас я шагну с последней и умру.

Еще одна дверь. Лестница оказалась тамбуром. Что делать? Открыть её и войти в склеп? Остаться здесь, между… Виски ломило. Выбор был очень сложным.

Я вошла.

Запах. Первое, что я почувствовала. Тёплый аромат булочек – ваниль, сахарная пудра, корица. Дух уюта, который совершенно не вязался с интерьером.

Тот же некрашеный бетон. Приглушенный свет. Большая кровать с кованными спинками и леопардовым покрывалом, рядом высокая ширма. Что за ней? Мне мерещились металлические больничные стойки, полные блестящих острых инструментов, всё для быстрой разделки юных дев с прекрасными лицами. Но сладкая ванильная волна размывала картинку. Запах щекотал ноздри, наполнял рот слюной. Хотелось есть. Только у меня голод притупляет страх? Или так полагается?

Если заглянуть за ширму?

Стол. Праздничный. С белой крахмальной скатертью. Накрытый, как… Наверно, так делают в дорогих ресторанах. Я такое только в кино видела, чтоб на тарелках – серебристые купола крышек, чтоб бокалы цветного стекла, чтоб салфетка, белоснежная, отглаженная засунута в кольцо, тоже серебристое, да, и чтоб свечи.

Кто-то сзади коснулся моего плеча. Я рванулась, по-моему, сразу во все стороны, порскнула перепуганной кошкой, чуть не упѝсалась. Это он! Страшный хозяин подземелья, пузатый мудила с похотливой слюнявой рожей. Как я не услышала его приближения?! Ширма зашаталась, я инстинктивно выставила руки, не давая ей упасть. И только теперь подняла глаза.

Олег… Передо мной стоял Олег. А не какой-то выдуманный мной козел. И это было ещё страшней. Лишало сил сопротивляться. Я намерена была царапаться, кусаться, всё что угодно, но добровольно не сдаваться.

Олег… Наши почти семейные ужины. Наши ночные полёты в багровых небесах. Наши пробуждения вдвоем и первые улыбки, подаренные друг другу и новому счастливому утру.

Глупая девчонка. Тупая Ленка-Сапог, такая же тупорылая, как твое прозвище. Всё это было только в твоём скудном, замутненном дурью умишке. Ты просто кукла. Сейчас тебе вывернут пластиковые ручки-ножки, сдёрнут платюшко и бросят небрежно, ты только «Мама» пискнешь.

Кто вопит в моей голове? Стиснутое висками альтер эго? Белобрысая детдомовская пацанка? Ей можно. Ей легко обзываться, колошматя виртуальными кулачками мне в лоб изнутри.

– Эвелина. Милая моя Эвелина. Ты пришла. Ты простила меня. Я так счастлив, любимая, – Олег улыбался, ласкал меня взглядом, – я надеялся. Давай поужинаем. Смотри, как здесь уютно.

На мгновение прижал пальцы к вискам, как раньше, давным-давно.

Если вычеркнуть последнюю неделю, если не слышать странного имени «Эвелина», если не смотреть на серый бетон стен, если… Если треснуть меня по башке, чтобы кусок памяти выскочил, то получится прямо как на кухне в его студии.

Не получится.

Он взял меня за руку и потянул к столу. Вырвать свои пальцы из его ладони, надавать по морде, ну хотя бы попробовать, начать метаться и орать. Наверно, это было самым правильным. Но глупая Ленка-Сапог вечно выбирает не тот сценарий. Теперь она решила пожрать сначала, ведь за столом ничего эдакого произойти не может. Хотя… Вот сейчас она поднимет серебристый купол, а под ним живая обезьянья голова с открытой черепушкой, и ложечка в мозг вторнута. Да уж, от чёрных мыслей в сером бетонном пространстве не уйти.

Под крышками было мясо. Вкусное даже на вид. Я уселась. Стараясь не поднимать взгляда от стола, внимательно рассматривала сервировку. Тарелки, вилки, ножи, бокалы. Всё, кроме бокалов было одинаковым, зеркально отражало друг друга. Рядом с Олеговой тарелкой стоял бокал из красного стекла, вино в нем чуть светилось рубином. А мой был синим, и внутри жидкость казалась фиолетовой, черничным компотом. Это специально под цвет моих волос? Меня бы уже ничего не удивило. Ещё одна игра в кукольном домике.

Я ткнула вилку в кусок мяса, подняла его и, уперев локти в стол, стала жадно обкусывать со всех сторон. Мясо было пересолёным, запить бы, но кроме бокала с вином ничего другого не предлагалось. Левой рукой я цапнула яблоко из вазочки с фруктами. Откусывала с хрустом. Мясо и яблоко. Мне хотелось сломать эту игрушечную милоту, испортить начатую не мной игру. Олег к своей тарелке не притрагивался, тянул вино маленькими глоточками и журчал:

– Эвелина, любимая моя, я так виноват перед тобой… Я знаю, знаю, я не должен… Я был так жесток с тобой… И ты ушла… Ты абсолютно права, Эвелина… Но ты вернулась… Я готов плакать от счастья…

Он реально плакал, слеза стекала по щеке, бокал дрожал в руке. По ходу, он заигрался до полной кукухи. Я слопала мясо, бросила грязную вилку на белую скатерть и махнула в рот бокал вина. Выпила залпом.

И обозлилась. Какого хрена! Ленка я или Эвелина, но он, и впрямь, сволочь. Таких сволочей наказывают. Не помню, как и откуда подвернулась под руку плётка, но я вдруг осознала, что хлещу наотмашь стоящего на четвереньках голого мужика. Абсолютно голого, когда и успел раздеться? Отвешиваю ему пинки пяткой по заднице, а он стонет, подвывает, бормочет: «Накажи меня, Эвелина, накажи». А вот это голое, исхлёстанное тело распростерлось на кровати, щиколотки и запястья наручниками прикованы к железным спинкам. Кто и когда заковал его? Я? Тело бессильно, как истрепанный бурей корабль. Но мощной упругой мачтой вздымается мужское достоинство. Фаллос полон энергии и готов к бою. Но победа будет за мной. Тебе не устоять! Здесь только одна повелительница. Я заберу всю твою силу, всю энергию. Задрав подол, прыгаю сверху, сжимаю коленями потные бока. Ты – конь, я – всадница, лечу верхом сквозь черничную ночь. Я – кобылица, ты – трава, топчу копытами твоё слабое, льнущее к земле тело.

***

Где-то колотит колокол. Не где-то, в моей голове. Голова – колокол, железный язык раскачивается внутри. Бам! Бьёт в затылок. Бом! Бьёт в лоб. Сейчас башка треснет. Ломит руки и спину. Открыть глаза не получается. Заболела? Или напилась? Не помню. Надо доползти до туалета. Свешиваю ноги с кровати, своей узенькой кроватки в крохотной комнатке. Как была голышом, шаркаю в сортир. Душ. Открыть воду и сесть прямо на пол под тёплый ласковый дождичек. Из мутной жижи болотными огоньками выныривают воспоминания, отрывки вчерашнего вечера. Вчерашних чувств – похоти и жестокости. Я вся покрыта ими, как липкими соплями. Теперь я знаю, что такое Воскресенье. Воскресенье – смесь похоти и жестокости. Смыть их с себя, оттереть, отскрести ногтями. Кажется, я пла̀чу. Пла̀чу от отвращения к себе. Но мудрый дождик, текущий из душа, смывает слёзы, шепчет: «Все уже прошло и больше не повторится».

Глупый дождик, все повторится в воскресенье.

Когда я спустилась в столовку, там было пусто. Только на одном столе лежал поднос с остывшей запеканкой и стаканом компота. Дожидался меня. Пусто и тихо в кукольном доме, куклы попрятались в коробки. Жрицы в кокетливом фартучке тоже не видать. Но по возвращении в свою клетку я нашла на тумбочке альбом для рисования, карандаши и коробочку скрепок. Неслышно проплыла она розовым облаком, принесла мне свои дары.

Если я не поговорю хоть с кем-то, я лопну. Я раздулась пузырём – выплеснуть или хотя бы стравить через дырочку излишний пар эмоций. Просто выговориться, выораться, матом, грязно, выплеснуть липкую дрянь из души, очиститься. Пойти к Среде? Или толкнуться к Понедельнику? Почему-то остальных я не рассматривала, они не были для меня живыми девчонками, просто пупсы, пластиковые личики.

Из-под двери тянулся сквознячок, и когда я, чуть поскребшись, открыла дверь, увидела – красноголовая сидит на распахнутом окне, свесив ноги наружу.

– Эй, ты чего?

Она обернулась. Улыбнулась светло-светло, прямо радостно так улыбнулась.

И прыгнула.

В два шага я оказалась у пустого подоконника, высунула башку наружу. Она качалась внизу, дрыгалась во все стороны мячиком на резинке. Резинка была привязана к батарее. Не резинка, конечно. Колготки. Две пары свитых между собой колготок.

Так просто.

Что-то щёлкнуло в голове. Все кусочки пазла, который я мусолила неделю, встали на место.