Юлия Шутова – Все мои лица (страница 15)

Африка не пришла. Вместо неё на пороге с объемистым баулом нарисовался давешний Байбаков.

– А Машка?

– У нее практика важная, её не отпустили. Я вот вещи принес. И домой вас отвезу. – он поставил сумку на хлипкий стульчик. – Одевайтесь, я в коридоре подожду.

В сумке мои старые, еще детдомовские шмотки, паспорт, ключ, еще один ключ от моей квартиры – Африка не поленилась метнуться к директрисе, собрала мне передачу.

Байбаков ушел в коридор. И там сразу раздалось гнусаво на распев: «Маладо-о-ой челаве-е-ек… Мущи-и-ина-а-а…» Лизка, развратная старая дева, похожая на усохший гороховый стручок, выпросталась из палаты. У Лизки нюх на мужиков. Стоит только объявиться санитару из мужского отделения, или какой интерн забредёт, заблудившись, она тут как тут. Крутится вокруг, трётся, слюни пускает. Пока сюда не попала, даже не подозревала, что бывают девственницы-нимфоманки. Кого только не бывает. Психи очень разнообразны. Я со своими, как их, сейчас в бумажечки гляну, «кататоническим синдромом» и вот еще: «посттра…», не разобрать куринолапчатый почерк, «бла-ла-а расстройством», здесь третьеразрядная дурочка. До высот шизы или аутизма не дотягиваю. А до Лизки и подавно.

В машину Байбакова я на заднее сиденье забралась. Пристегнулась и глаза закрыла. Вроде как устала. Ну не могу я в легковушках! Фобия у меня. Потряхивает, дыхание учащается, виски ломит. Дотерплю, не расстраивать же парня. Он вон, приехал, везёт меня, хоть и не его это дело. Он, кстати, ничего, симпатичный. Нет, я мимо. Хватит с меня сексуальных удовольствий. Налопалась до отвала. Поищу других развлечений. Но Глеб, правда, симпатичный. Не особо высокий, чуть повыше меня. Лет тридцать, наверно, я возраст определять не очень. Лицо у него, как бы это сказать, детское что ли. Мальчишеское. Щёки круглые, улыбается – ямочки. Глаза карие, тёмные. В палате свет приглушённый был, и глаза казались фиолетовыми. Странный такой цвет. Волнующий. Не бывает таких глаз. Обман зрения. Но всё равно, красиво. Нет, другое слово, затягивающе. Будто человек с другого края смотрит, из другой реальности, из вечности. Вот такие «вечные» глаза и мальчишеская улыбка, один зуб с крохотной щербинкой. Диссонанс. Будто Будда притворяется ребёнком. Или вырастает внутри ребёнка.

Что-то я путанно изъясняюсь. Понравился он мне, вот и всё. Но если б он хоть руку ко мне протянул, хоть взглянул бы как-нибудь эдак, хоть что-нибудь в нём я бы приняла за желание, закрылась бы сразу. Намертво. Больше я к себе никого не подпущу. Ни к телу, ни к душе.

Подкатили к моему дому, въехали во двор.

– Спасибо. Я пойду.

– Проводить?

– Да ну. Сама справлюсь, – сжимаю в кулаке ключ.

Вылезаю, тащу за собой баул, иду к двери. Дверь не заперта, створка чуть отошла. Я попятилась. Страх холодным потом потек по спине. Кто там за дверью? В траченном психозом разуме сразу всплыл он – бешеные глаза над синим бокалом. Когти скребут по стеклу. Готовы рвать мое тело. Не умер. Живой. Поджидает добычу в засаде. Поджидает меня.

– Лена? – Байбаков окликнул меня.

Хорошо, что не уехал. Я повернулась к машине. Наверно, лицо у меня было дикое. Он выскочил:

– Что?

– Там открыто, – шепчу, прижимая кулак с ключом к груди, голоса не хватает, – открыто… Там кто-то есть. Там он.

Задвигает меня за спину. Откуда-то из-под мышки вытаскивает пистолет. Настоящий. Открывает дверь. Исчезает за ней.

Тихо. Корпускулы времени сливаются в секунды, в минуты, в вечность. Соляным столбом я застыла в своем дворе. На века. Дверь – чёрный вертикальный провал в неизвестность, в ужас. Там вовсе не мой дом. А что? Чёрная дыра. Она засосала Байбакова. Она засосет и меня. Надо бежать. Но я застыла.

Вышел Глеб. Пистолета в его руке не было.

– Лена, – он разводит руками, – вас обокрали.

«Фу-у-у», – ужас облачком вылетает из моего рта. Меня обокрали. Нормальные живые люди. Не мёртвое чудовище. Пришли и взяли, что хотели. Не ждали меня, не подкарауливали.

Байбаков с удивлением смотрит на меня, я улыбаюсь. Тут к нам подруливает Клавдия Тихоновна, соседка по двору. Она живет в трёхэтажке за детской площадкой. И выгуливает на этой площадке свою болонку, визгливого и злобного хорька, пардон, кобелька Мишеньку. И ругается с мамашками, которым почему-то не нравится собака, писающая в песочницу. Клавдия ещё та старушка. Короткий седой ежик, джинсы и красные сапоги на каблуке, тыльные стороны ладоней покрыты замысловатыми узорами темно-коричневого цвета. Уверяет, что татушки ей сделали в тибетском ашраме, куда её носило по молодости. Клавдия знает всех во дворе. И меня, естественно. Сейчас она тянет Мишеньку за собой, ей очень интересно, с кем это я приехала. А Мишеньке не интересно, он не хочет отходить от кустов, он еще не всё прочитал на собачьей доске объявлений. Он хрипит, повиснув на поводке. Но в весовой категории Мишенька здорово проигрывает хозяйке, и подъезжает к нашим ногам, лёжа на боку.

– Леночка! Вы же переехали?!

– Когда? – Байбаков берёт быка за рога.

– Ну как же! – Клавдия морщит лоб, шевелит губами.

Там, за морщинистым лбом, у старушки календарь, с датами она на «ты». И точно:

– Десятого января, в понедельник. Фургон подогнали. Грузчики аккуратненько всё вынесли и погрузили. Я подходила. Хозяйка, говорю, где? Переезжает на новую квартиру. Я думаю, и правильно, чего в этой развалюхе жить. Сейчас та-а-акие хорошие новые дома строят. С лоджиями. Я б сама переехала. Было б на что. А вернулись чего? Забыли что-то?

– Гражданка… Как ваша фамилия? – Байбаков вытаскивает свои корочки, сует Клавдии в нос, – оставьте свои координаты, – и явно, чтоб подсластить, – вы так толково рассказываете, мне б в отдел таких сотрудников.

Польщенная Клавдия диктует свой номер. Еще что-то пытается спросить, но Байбаков взглядом, как ковшом бульдозера, отодвигает её и, подхватив меня под руку, тянет за дверь, внутрь квартиры.

Под лестницей на затоптанной площадке валяется моя холщовая торба с банкой сгущенки. Не польстились «грузчики». Зато в остальном сработали на совесть. Поднявшись наверх, я ахнула: всё вывезено подчистую. Ну как всё? Кое-что оставили. В угол были свалены забракованные шмотки: что-то из моего детского, папины рубашки, устарели, не модные, ещё какие-то тряпки. Шубы, и мамина, и моя маленькая, папины куртки, дубленка, всё исчезло. Натуральный мех – вечная ценность. Там же, в тряпье, валялись распатроненные фотоальбомы. Может, искали в них деньги? И на окошке стоял ночник-сова. Просто забыли. Вывезли всю мебель, включая кухонную. Да, у нас была дорогая мебель, кое-что даже антикварное. Была. Теперь в квартире пусто, только тёмные пятна на обоях отмечают места, где стояли шкафы и комоды.

Мне не оставили даже раковины на кухне, она была вмонтирована в столешницу из искусственного камня, с ней и ушла.

– Ну дела… – протянул Глеб. – Как же вы, Лена, жить будете?

– А вы знаете, я хорошо буду жить, – мне почему-то было совсем не жаль ни мебели, ни тряпок.

Разве память в вещах? Память в голове. Я взяла с подоконника сову.

– Начну все заново. Ремонт сделаю. И будет тут мой новый дом. Только мой.

– Ну в новом доме надо на чём-то спать. Давайте я вам раскладушку привезу? И пару тарелок. А как вы посуду мыть будете?

Я махнула совой:

– В ванне. Ванну, надеюсь, не унесли?

Ванна была на месте. Старая, чугунная, вплавленная ножками в пол. Тут без отбойного молотка не управиться. Раковину со шкафчиками, правда, свинтили.

Байбаков уехал, потом вернулся. Привёз мне, как обещал, раскладушку, постельное бельё, целую коробку посуды и старый мобильник. Сказал:

– Я сюда Машин номер забил и свой. Вот, смотрите, сплошные телефоны спасения: 911, 112, 02, 02. Специально такой покупал. Запомнить легко.

Потом я заперла за ним дверь и начала новую жизнь. Только свою.

***

Знаете, куда я пошла первым делом? Ну уж, конечно, не в строительный магазин за новыми обоями. И не к Рустаму в петит узбек, хотя туда я собиралась, все-таки и он, и мама Мамля, и Верка, и мальчишками мне нечужие. Свои, можно сказать. Если бог не дал семьи, имею право выбирать в родственники, кого захочу. Я и выбрала. Их выбрала. И Африку, само собой.

Но прежде, чем являться им на глаза, надо привести себя в порядок. И пошла я в парикмахерскую. Нет, даже в салон. На вывеске так и написано: «Мой салон». Попросила мастера, длинного, эстетного, как гумилевский жираф, паренька, срезать мне розоватую каемочку с отросших волос, последнюю память о кукольном доме. А вот от предложения покраситься в модный цвет отказалась, даже вслушиваться в его чириканье: «Балаяш, шатуш, омбре…» не стала. Пусть будут свои. Блеклые, скучные, но свои. Мастер сразу перестроился, похвалил мою природную масть, обозвал тициановской блондинкой и, схватившись за фен, как за кинжал, приступил к укладке.

Не отказалась я и от маникюра с педикюром. Никогда ещё не пробовала. Надо ж когда-то начинать. Выбором цвета я поставила девушку-маникюршу в тупик. «Жёлтый?» Не хочу. «Фиолетовый? Он в тренде». Нет! «Красный?» Не-е-ет!!! – едва не срываюсь на визг. Все семь цветов спектра я отвергла. «Белый? Но сейчас никто…» Да, давайте белый. Белый – то, что надо. Незапятнанный. Не связанный ни с чем.

– Рустам, как ваши дела? – спрашиваю прямо с порога, сунув голову в дверь петит узбека.