Юлия Шахрай – Семья госпожи Аннари (страница 2)
Чернышка качает головой:
— Не стоит. Слишком опасно. Не сейчас.
— Но вдруг ей плохо?
— Ты почувствуешь, если ей станет плохо. А сейчас идём.
Она оказывается права. В одну из ночей я вскакиваю от пронзающей боли. Боли невосполнимой потери. Чернышка показывает на свою спину и командует:
— Залазь!
Забираюсь и мы бесшумно мчимся, да так быстро, что приходится зажмуриться. Не знаю, каким образом у неё получается открывать мешающие двери, но мы добираемся до маминой комнаты без остановок. Кошка командует:
— Положи ладонь на замок. Правильно! Вот так, — она прижимается ко мне боком потеснее и продолжает: — Закрой глаза и сосредоточься. Сосредоточься, я сказала! Представь, что из ладони вытягивается крюк и проворачивает запор замка.
Услышав щелчок, открываю глаза. Дверь открылась.
Подбегаю к маминой кровати. Приходится забраться на неё, потому что роста не хватает. Мама выглядит безжизненной. Беру её за руку, но она как будто больше не мамина. Грудь мамы не вздымается и дыхания нет.
Становится невыразимо больно.
Глаза уже начинают наливаться слезами, когда кошка командует:
— Прекрати! Ещё не всё потеряно! Если хочешь её вернуть — соберись! Ты же хочешь её вернуть?
— Да, — киваю я, вытирая выступившие слёзы. Глупо реветь, когда всё ещё можно исправить. — Что мне нужно делать?
— Положи маме руку на лоб и молись Богам. Постарайся передать им, как тебе нужна мама. Как тебе больно без неё.
— Хорошо, — киваю я.
Занимаю место у головы, тогда как кошка прыгает маме на грудь и принимается мурлыкать, отчего мамино тело начинает слегка вибрировать.
— Давай! — командует кошка.
Закрываю глаза и прошу Богов вернуть мне маму. Мысленно кричу о своей боли. О том, как мне страшно… О том, что мне сейчас очень нужна помощь!
Слышу звук глубокого вдоха и тут же распахиваю глаза, с отчаянной надеждой глядя на маму. Она жива! Снова жива!
Обрадоваться мешает страх:
— Это точно всё ещё моя мама?
Кошка спрыгивает с кровати:
— Нельзя вернуть в тело чужую душу. Я же была рядом, так что это точно твоя мама. Она может измениться, но это всё ещё будет твоя мама.
Прижимаюсь к маме и шепчу:
— Спасибо!
— Идём, — торопит кошка. — Нам пора. Ты же не хочешь, чтобы всё было напрасно?
— Не хочу, — качаю головой я.
Пытаюсь сдержать слёзы. На этот раз, слёзы радости. Откуда-то знаю, что ничего плохого больше не случится.
Днём, как обычно, отсиживаюсь в своём убежище, когда кошка внезапно подхватывается с места, настороженно вслушивается, а потом произносит:
— Иди! Я чувствую, что сейчас маме понадобится твоя помощь!
— Куда идти? — мигом вскакиваю я.
— Беги ко входу. Тебе нужно впустить мужчину и отвести его к маме. Ты справишься.
— Прямо так бежать?
— Да. И быстрее!
Бегу до ворот усадьбы так быстро, как только получается. По сторонам не смотрю, но на всякий случай мысленно повторяю: «Меня тут нет! Меня тут нет!» Распахнув ворота, вижу, как подъезжает седой мужчина. Жду, пока он спрыгнет с лошади и заведёт её внутрь, а потом подбегаю к нему и хватаю за рукав:
— Скорее! Маме плохо!
Он мне почему-то верит. Сжимает мою ладошку и бежит за мной. Останавливаемся, только когда добегаем до маминой спальни.
— Мама тут! — показываю я.
Он толкает дверь и входит. Прошмыгиваю следом:
— Мама! Мама!
На злыдню, стоящую у кровати, не обращаю внимания. Всё, что мне нужно — убедиться, что мама действительно жива. Мама смотрит удивлённо, отмахивается от чашки с чем-то злым, которым её пытается напоить злыдня, и та шипит:
— Сейчас же выйдите отсюда! Баронесса больна и не принимает гостей.
Но мама поднимает взгляд на мужчину и просит:
— Не уходите, помогите мне!
Лицо мужчины суровеет, и он переводит взгляд на злыдню:
— Что здесь происходит? И кто вы?
Та высокомерно задирает нос:
— Я экономка баронессы Аннари. Она болеет, после того как скинула ребёнка, и сейчас не в себе. Вам стоит уйти.
— Останьтесь, — отчаянно настаивает мама. — Эта женщина меня опаивает каким-то наркотиком. Помогите мне, пожалуйста.
Мужчина в несколько шагов преодолевает расстояние, отделяющее его от кровати, быстрым движением берёт часть одеяла, на которую пролилось зелье, принюхивается, и его глаза яростно сужаются:
— Вы поите её лепестками алуники! Удивительно, как она вообще в состоянии говорить!
Злыдня срывается с места и пытается выбежать из комнаты, но мужчина оказывается быстрее. Он перехватывает беглянку и ловко связывает с неё же снятым поясом. Деловито интересуется:
— В доме ещё кто-то есть?
Киваю:
— Ещё кухарка Марта, её сестра.
— Больше никого?
— Никого.
— Хорошо. На всякий случай запритесь и ждите меня здесь.
Закрываю дверь, а потом забираюсь к маме на кровать и крепко-крепко её обнимаю:
— Мама, теперь всё будет хорошо?
— Да, милая, — кивает она.
В груди разливается тепло. Это точно моя мама. Когда она волнуется, всегда меня так называет. И взгляд совсем прежний. Родной. Теперь я знаю. Она всё такая же. Немного изменилась, но это всё ещё моя мама.
— Они не разрешали мне к тебе приходить, а я так скучала! — жалуюсь я.
Она покрепче прижимает меня к себе: