Юлия Сафронова – Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы (страница 60)

В свою очередь, харьковский нотариус Сущев также предлагал создать в каждой губернии комитеты, имеющие право всех «социалистов» «вешать или расстреливать, и при этом без особых церемоний или расходов»[1354].

Созвучность названия проектируемого полковником Пожаровым комитета известному якобинскому Комитету общественного спасения символична, так как отражает суть такого рода предложений. Некоторые представители общества были готовы ответить на революционный террор «общественной диктатурой». Опасность такого пути осознавалась другими членами общества. М.И. Семевский, разбирая в дневнике предложения Карповича и Фартеса, справедливо заметил, что они свидетельствуют о «низком» уровне понимания прав личности «во многих представителях русского общества»[1355]. В ответ на опубликованное в «Петербургском листке» письмо Преображенского, предлагавшего ввести новые правила проживания, другой читатель, А. Сазонов, с возмущением писал: «…усердных проповедников повального обыска и конфискаций домов следует считать в одном ряду с “террористами”, идеи которых они разделяют, сами того не сознавая […], система безразборчивых доносов ведет только к деморализации и больше ни к чему»[1356].

Сами авторы проектов отнюдь не считали, что эти меры каким-то образом нарушат права граждан. Н.М. Ремблинский писал, что правительству следует лишь объявить, что «обыски эти ни для кого не должны быть оскорбительными в настоящее время»[1357]. Он же считал, что население столицы увидит в предоставлении особых прав домовладельцам «доверие к местному населению со стороны правительства»[1358]. Поборники подобных «гражданских инициатив» ссылались на российский положительный опыт «охранения Петербурга в санитарном отношении»[1359]и борьбу с ирландскими экстремистами-фенианами в Лондоне[1360].

Испытать свои силы в деле охранения «общественного спокойствия» петербуржцы смогли накануне 7 марта 1881 года, когда М.Т. Лорис-Меликов обратился к городской думе с просьбой о содействии во время траурной процессии и указал городскому голове на возможность новых подкопов и «покушений посредством выстрелов и других метательных снарядов из окон, чердаков и с крыш»[1361]. В результате гласные думы потребовали от домовладельцев осмотреть подвалы, закрыть на время процессии ворота и черные лестницы и не впускать посторонних в квартиры. Разделившись, гласные лично осмотрели сады, пустыри, а также 101 дом по ходу следования траурной процессии[1362]. 11 марта городской голова барон П.Л. Корф с удовлетворением сообщил о том, что 8 марта в Петропавловской крепости множество людей говорило ему: «.. какое счастье, что дума приняла участие в надзоре, теперь можно надеяться, что процессия дойдет благополучно»[1363].

Представители общества выдвигали и принципиально иные идеи воздействия на террористов: не репрессивно-полицейскими мерами, аморальными увещеваниями и пропагандой, как предлагал П.А. Валуеву отставной генерал-лейтенант И.Г. Чекмарев, бывший в течение десяти лет редактором «Журнала для солдат»[1364]. В 1880 году в Берлине К.Д. Кавелин опубликовал статью «Разговор с социалистом-революционером», написанную как обращение к сыну своего знакомого, который «сделался заговорщиком». С одной стороны, указывая на то, что насилие «позорит» саму идею социализма («Насильственно освобождать кого бы то ни было значит убивать свободу в самом ее источнике, обращать людей в рабов свободы, т. е. в нравственных уродов»), а с другой, называя конституцию «пленом царя и разорением народа в пользу ничтожнейшего и развратнейшего меньшинства», он предлагал тем, кто считает себя социалистами, «всем юношеством и перед лицом всей России» отречься от революции, начать прилежно учиться, а затем «примирить» общество со своими убеждениями[1365]. Отставной коллежский советник Ф.И. Закрицкий в прошении Александру II предлагал опубликовать свое сочинение «Воззвание русского к своим соотечественникам», в котором требовал у террористов: «Одумайтесь, вразумитесь, покайтесь, просите пощады»[1366]. Очень характерна реакция А.В. Богданович на проект Е.В. Богдановича, предлагавшего опубликовать обращение к «нигилистам» с обещанием укрыть всех раскаявшихся от прежних товарищей. Заметив, что это «мысль добрая, но вряд ли принесет добрый плод», она сразу же записала предложение спирита Риди-гера бороться с «нигилистами» спиритизмом, добавив: «Тоже мечта!»[1367]

Проекты, которые условно отнесены к этой группе, на порядок сложнее предыдущих. Так или иначе они связаны с попытками осознать сущность террора и причины, его вызвавшие. Даже если автор проекта прямо не высказывал своего мнения о явлениях, породивших покушения на императора, суть его предложения позволяет судить о том, от каких идей он отталкивался. Здесь на помощь могут прийти те толкования террора, которые предлагались обществу в информационном поле, а также бытовавшие в этот момент образы террориста.

Проекты школьной и университетской реформ как способа покончить с «разложением умственного пролетариата» были рассмотрены ранее. Поиски первопричины нередко приводили представителей общества и к размышлениям о социальных корнях террора. «Социологию крамолы» возможно было рассматривать под разными углами зрения. В одном варианте вопрос о социальном происхождении террористов перекликался со «школьным вопросом». В основе протеста видели тяжелое материальное положение чиновничества[1368], разорившегося дворянства[1369], беднейшего клира[1370]. Логика авторов записок была проста: недовольство отцов передается детям, воспитывающимся в нищете. В этом случае общество едва ли было в состоянии оказать какую-либо помощь, кроме совета экономически поддержать нуждающихся[1371] или, напротив, вывести их из рядов дворянства, отправить в колонисты и т. п[1372]. Исключение составляет проект частной эмиритуры, предложенной Ф. Мите в июне 1880 года как «радикальное средство» против распространения «преступных учений»[1373].

Другой возможный вариант «социологии крамолы» был результатом «охранительной» мысли. Это была критика «развращенной» либеральными идеями «интеллигенции», из которой и выходят террористы[1374]. Параллельно с проповедниками, призывавшими к покаянию и возвращению к вере, некоторые авторы писали о потребности русского общества в нравственном очищении, поскольку «всякому известно, что религия — спокойствие»[1375]. А.А. Киреев в записке «Избавимся ли мы от нигилизма?» описывал состояние общественной нравственности: «…многие из нас, забыв идеалы божественные, поклоняются дьявольским»[1376]. Описывая «нигилизм» как болезнь духа, приверженность преступным теориям, он полагал, что в борьбе с ним главной помощницей общества должна быть церковь: «…нашему обществу следовало бы искать опоры в Церкви; а между тем оно действует как будто наперекор этой простой, очевидной истине»[1377]. После взрыва 19 ноября 1879 года воспитанник Феодосийского учительского института обратился к соученикам с речью, в которой призывал их как педагогов, т. е. «людей, играющих немаловажную роль в обществе», питать сердца юношества религиозно-нравственным влиянием[1378]. «Нравственному совершенствованию общества», укреплению религиозности могли служить, сточки зрения члена Общества христианской помощи генерал-майора Н.И. Чепелевского, чтения с показом картин из русской церковной и гражданской истории[1379]. Если одни корреспонденты сановников предлагали воздействовать на террористов устным словом, то другие настаивали на публикации своих сочинений для воспитания общества. Так, «труженик науки» Нова-ковский, писавший М.Т. Лорис-Меликову, А.П. Николаи, Н.П. Игнатьеву, рекомендовал напечатать свое сочинение «Программа в окне»: «…как вносить Бога в самую глубину души, чтобы Он оставался в ней на всю жизнь человека»[1380].

Критика общественной нравственности могла носить и исключительно светский характер. Как для газетных статей, так и для текстов, не предназначавшихся к публикации, характерны обличения образованного слоя, но не «русского народа». Критика общества шла по двум направлениям, связанным с политическими взглядами обличителей. «Охранители», как правило, писали о «крайней впечатлительности, легкой восприимчивости ко всякой искусно приправленной новизне и общем недостатке стойкости и самостоятельности в суждениях»[1381]. Процитированная записка П.П. Шувалова позволяет сделать вывод, что для правых неприемлемы были в русском обществе те черты, которые, по их мнению, способствовали возникновению и распространению «нигилистических» идей, вылившихся в итоге в террор. Более определенно по этому поводу высказывался А.А. Киреев, критиковавший «высшие классы» за то, что они «принимают под свое покровительство» многое из теорий нигилистов[1382]. После цареубийства 1 марта 1881 года В.П. Мещерский писал о вине «мыслящего и образованного общества»: «Мы увлеклись роковым заблуждением, что чтить свободу значит не чтить своего долга […]. Нас увлекали лукавые образы, лукавые чувства, лукавые нужды, лукавые стремления, и мы сотворили царство лжи и погибели»[1383]. «Нравственная ассенизация общества» должна была начаться с «русской семьи» («строгий взгляд на исполнение семейных обязанностей», преследование незаконного сожительства, недопущение разводов и т. д.), затронуть общественный быт («устранение всякой ненужной роскоши и пагубной расточительности») и привести к отказу от «либеральничания»[1384].