Юлия Сафронова – Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы (страница 54)
В противоречие с донесениями местных властей и свидетельствами различных собраний и обществ входят многочисленные известия о том, что скорбь по поводу цареубийства не была «всеобщей». Источники фиксируют безразличное отношение к цареубийству. Отправившийся 1 марта на прогулку генерал А.Н. Винтмер не заметил «никакой горести, никакого массового проявления сожаления […]. Люди шли равнодушные, говорили о своих делах, о мелких интересах»[1214]. В.И. Дмитриева услышала в толпе сожаление о том, что закроют театры[1215]. В петербургском сельскохозяйственном клубе Е.М. Феоктистов увидел «странное зрелище»: «.. как будто не случилось ничего особенного, большая часть гостей сидели за карточными столами, погруженные в игру; обращался я и к тому, и к другому, мне отвечали наскоро и несколькими словами и затем опять: “Два без козырей”, “Три в червях” и т. д.»[1216]. Такое же равнодушие встретил в варшавском клубе Н.И. Кареев: люди, уже знавшие о цареубийстве, по-прежнему играли в карты, одна компания — «больше люди военные, пожилые» — пила шампанское. «Спорили, но без всякого увлечения, в какой мундир оденут тело покойного, и о том, от каких частей какое будет дежурство у гроба»[1217].
Особенно на отсутствие «надлежащих» эмоций обращали внимание участники погребальных церемоний. М.И. Семевскому при перенесении тела в церковь Зимнего дворца «бросилось в глаза», что «хотя лица у всех были вполне серьезные, но ни одной слезинки ни на одном глазу, у этой десятитысячной толпы»[1218]. Н.Ф. Фандер-Флит не только отмечал в дневнике «болтовню», отсутствие «сановитости» и даже «печали» («караулы стояли небрежно, церемониймейстер суетился без толку»[1219]), но также делал из этих фактов для себя вполне определенные выводы: «Эта равнодушная и густая толпа равнодушных и пустоголовых государственных] людей и царедворцев предвещает мало доброго и отчасти объясняет, к[ак] могло случиться такое беспримерное преступление среди белого дня!!!»[1220] К сообщениям о равнодушии людей следует подходить с большой долей осторожности. Скорее они показывают реакцию авторов сообщений, которые, по контрасту с собственными сильными переживаниями, оценили менее бурные выражения эмоций как безразличие.
Успех «Народной воли» на Екатерининском канале вызвал ликование среди радикально настроенной части общества. Брат С.Л. Перовской В.Л. Перовский в воспоминаниях писал: когда он 3 марта узнал о смерти императора, «радость в душе чувствовалась сильно»[1221]. Интересный эпизод описан в воспоминаниях Н.А. Виташевского: политические заключенные в мценской тюрьме, узнав о смерти императора, устроили по нему «тризну» («царило необычное оживление, и на лицах всех была написана радость»)[1222]. С большим размахом отметили смерть Александра II ссыльные города Киренска Иркутской губернии. По свидетельству местного исправника, они «в красных рубахах пьянствовали, пели запрещенные песни и при выезде в ту же ночь врача [одного из участников «праздника». —
1 марта 1881 года вызвало производство большого количества дел о «выражении преступной радости» в связи со смертью императора, а также о произнесении «неприличных слов» в его адрес, что попадало под статью 246 Уложения о наказаниях[1225]. Необходимо уточнить, что в большинстве своем обвиняемые по 246-й ст. принадлежали к низшим слоям населения. Тайный советник П. Марков на основании данных за 1875–1880 годы указывал, что из 1020 обвиняемых среднее образование имели 85 человек, высшее 17, неграмотных было 494; дворян было 72 человека, представителей духовенства 22, купцов 13, в то время как крестьян 489[1226]. При внимательном рассмотрении оказывается, что даже в тех делах, обвиняемыми по которым проходили дворяне-землевладельцы, учителя, студенты и т. д., доносителями также были крестьяне и мещане, порой преследовавшие личные цели. Например, крестьяне-арендаторы донесли на управляющего имением кн. Юсупова поляка А.С. Войчулевского, что тот, узнав о цареубийстве, сказал: «…если б Царь был хороший, то в него бы столько раз не стреляли бы, и стало быть, так и надо, нечего его жалеть»[1227]. 3 апреля, в день казни цареубийц, банщица Федорова, обиженная скупостью клиентки дворянки С.Ю. Жонголович, донесла в полицию, будто та, выразив сочувствие казненным, говорила, что «ни один из Государей Русских не умер своей смертью и что если ныне царствующий Государь не сделает того, что требует народ, то не проживет более трех месяцев»[1228]. Таким образом, в большинстве своем эти дела позволяют говорить о том, какие именно слова доносители могли приписать лицам, стоящим выше их на социальной лестнице, а не о действительном мнении членов общества.
Представители власти не относили «оскорбление величества» к категории политических преступлений. Воспринимая его как исключительно «простонародное», они предполагали, что совершается оно исключительно из-за необразованности преступника: «…невежественный простолюдин […] произносил то или иное бранное слово, которое характеризовало только лишь крайнее его невежество, не заключая в себе ничего более»[1229]. Более того, общим местом было мнение, что совершается оно «в пьяном виде». В том случае, если под следствием оказывался образованный человек, полиция прежде всего стремилась установить степень его опьянения, полагая, что верноподданный не может сознательно оскорблять монарха и членов императорской фамилии. Так, например, прекращено было дознание в отношении бывшего студента Казанского университета Овсянникова, позволившего себе высказать, что он «не признает Государя, а признает только партию социалистов», — едва лишь были выяснены «опьяненное состояние» и «политическая благонадежность» обвиняемого[1230].
Обращу внимание лишь на те дела, обвиняемые по которым признали свою вину. 1 марта 1881 года при известии о цареубийстве служащая в воспитательном доме девица Климашевская в присутствии воспитанников «выразила сочувствие к виновникам катастрофы»[1231]. Впрочем, полиция признала, что слова были сказаны обвиняемою «по необдуманности и ветрености и без всякой мысли оскорбить Государя Императора»[1232]. Смоленская землевладелица О. Шершова «сочувственно отнеслась к злодейскому покушению и иронически смеялась кончине Его Величества»[1233], а бывший санитарный врач дворянин Л. Кулишов после известия о смерти Александра II говорил: «…зачем жалеть о том, что Государя убили, по другим государствам совсем нет царей»[1234]. Учитель Горенской мануфактуры товарищества Третьяковых Н.И. Тихомиров на предложение подписать присяжный лист ответил отказом, прибавив: «…если его извести, то и без нас изведут»[1235]. Наконец, дворянин К.А. Чайковский сказал в корчме 9 марта: «О пустяках жалеете, убили одного, как сукина сына, убьют и этого. Если бы мой сын был там, то не от того бы… Собаке собачья честь»[1236]. Единственный из всех он был приговорен к шести месяцам тюремного заключения ввиду «крайней дерзости» преступления[1237].
В связи с событием 1 марта «дерзко» повели себя некоторые представители учащейся молодежи. П.А. Аргунов вспоминал, как он, ученик 8-го класса иркутской гимназии, вечером того дня, когда было получено известие о цареубийстве, вместе с товарищами, пансионерами гимназии, в столовой «нарочито громко говорили, хохотали, пробовали петь», наигрывали на гитаре «веселые мотивы». Свое поведение в этот день пятьдесят лет спустя автор попытался объяснить протестом против «общего, столь лицемерного, похоронного уныния»[1238]. В Житомире гимназисты решили отпраздновать убийство императора выпивкой: 2 марта несколько учеников принесли в ранцах из ближайшего шинка три полуштофа водки и «распили со своими единомышленниками»[1239]. В Ярославле кто-то из учащихся Демидовского лицея навязал двум бродячим собакам траурные банты и пустил по главной улице города[1240]. В Петербурге в первых числах марта было арестовано несколько студентов университета за расклеивание прокламаций, сбор денег для «преступников», поздравления с «победой», беседу о 1 марта «в неудобных выражениях»[1241]. Стоит уточнить, что «неудобным» санкт-петербургский градоначальник назвал высказывание студента А. Машковца «Слава Богу, избавились от Романова»[1242].
Студенческие волнения охватили университеты страны[1243]. По наблюдениям Министерства народного просвещения, в Петербургском университете «вместо правильных занятий и разрешения научных вопросов студенты занимались сходками, петициями, судами, скандалами и балами, так что весьма затруднительно решить, как студенты будут сдавать экзамены»[1244]. Самый большой скандал разразился в Московском университете во время обсуждения посылки траурного венка от лица студенчества. 5–6 марта на сходках в университете студенты Зайончковский и Уваров предложили провести поименную подписку на венок Александру И, «чтобы смыть пятно неблагонадежности, которым общество клеймит их [студентов. — Ю.С.]». Многие студенты возражали против такой формулировки, доказывая, что «они ни в чем себя виноватыми не считают, что обвиняет студентов только грубая чернь и что они поэтому не считают нужным оправдываться и в подписке на венок видят не свое оправдание, а желают лишь выразить глубокое сочувствие в Бозе почившему Государю Императору»[1245]. Так как случаи отказа от подписки стали преобладать, Уваров и Зайончковский завели отдельный список отказавшихся. Подписной лист попал к студенту Смирнову, который увидел в этом полицейский сыск и порвал лист, за что позднее был арестован[1246]. На сходке историко-филологического факультета 10 марта прошел товарищеский суд над Зайончковским, которого лишили права участвовать в студенческих собраниях. 12 марта состоялось собрание около 700 студентов Московского университета с целью выбора депутатов для возложения венка на гроб императора. Перед выборами депутатов студент-медик П.П. Кащенко, избранный председателем, высказался о неудобности подписки на венок, так как она велась с принуждениями. Далее он высказал мнение, что «не стоит брать пример в этом со студентов новороссийского университета, которые заявили себя холопами»[1247]. Явившийся на сходку проректор С.А. Муромцев был освистан. Сходка приняла решение: венок не посылать[1248].