Юлия Сафронова – Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы (страница 51)

Зримым символом «беспомощной испуганности»[1135] властей в Петербурге стали дежурные дворники, появившиеся вследствие приказа петербургского временного генерал-губернатора И.В. Гурко у каждого дома с 9 апреля 1879 года. Они должны были кроме всемерной помощи полиции следить, чтобы не расклеивались объявления и «не было разбрасываемо предметов, причиняющих вред»[1136]. К.Ф. Головин в воспоминаниях, описывая столицу, где у каждого дома «лежа караулил спящий дворник», утверждал, что ее жители «неистощимо смеялись над этим неуклюжим надзором за городом, не мешавшим нисколько победоносному шествию революции»[1137]. Е.В. Богдановичу было не до смеха. Он полагал, что эта мера только на руку террористам: вынужденные срочно искать новый персонал домовладельцы берут всех подряд, потому обязательно «помимо неспособных, нерадивых и продажных имеются прямо агенты революционного комитета»[1138]. Результатом введения этой меры, по отзыву гласных столичной думы, стало только уменьшение числа мелких краж; ни одного политического преступления дворники не раскрыли. Между тем на их содержание из городской казны за год было потрачено свыше миллиона рублей[1139].

В провинции местная администрация, стремясь выслужиться в борьбе с террористами, совершала много бестактных и даже откровенно глупых поступков. Таврический вице-губернатор А.П. Булюбаш в отсутствие губернатора по доносу авантюриста Апостолова ловил террористов, якобы готовивших взрыв ялтинской шоссейной дороги при проезде императора. Желая раскрыть «заговор» самостоятельно, он не сообщил о готовящемся «покушении» ни жандармам, ни прокуратуре. В результате был арестован начальник станции Индийского телеграфа Роберт Юрин, имевший неосторожность охотиться вблизи предполагаемого места взрыва. Английскому подданному повезло — он был тотчас отпущен симферопольским полицмейстером. Не пострадал даже Апостолов, которому только был «сделан выговор»[1140]. Эта история уникальна только одним: счастливым разрешением для всех участников. Многим заподозренным в каких-то связях с «крамолой» везло куда меньше. После процесса Ста девяноста трех, большая часть подсудимых которого была оправдана за отсутствием доказательств совершения преступления, административная ссылка, существовавшая и ранее, приобрела огромные масштабы. Губернаторы использовали право ссылать без суда («за простое знакомство, за неосторожное слово в письме»[1141]) настолько произвольно, что бесконечная череда сосланных начала стеснять административную власть северных и северо-восточных губерний[1142]. Анонимный корреспондент М.Т. Лорис-Меликова указывал на то, как бесконтрольная власть местной администрации отвращает от служения на общественном поприще лучших людей, осознающих, что «всякое слово правды, ими сказанное, может вызвать, по меньшей мере, veto губернатора, при избрании их в общественные должности, а то, может случиться, что они, как неблагонадежные, подвергнутся административной ссылке»[1143]. У административной ссылки была и другая сторона: по мнению многих, лица, высланные за «неблагонадежность», распространяли «революционную заразу» среди молодежи тех губернских и уездных городов, куда попадали[1144].

Д.А. Милютин в начале января 1880 года оценивал произвол администрации и полиции как небывалый и «безграничный»: «…еженощные обыски и беспрестанные аресты не привели ни к какому положительному результату и только увеличивают общее недовольство и ропот»[1145]. На одном из заседаний Верховной распорядительной комиссии был поднят вопрос о порядке производства обысков. Рассмотренные к этому времени членами комиссии дознания по политическим делам позволили им выявить «повторяющиеся случаи неправильного применения сих правил [правила производства дел политического характера от 1 сентября 1878 года. — Ю.С.], сопряженного с лишением свободы заподозренных в политической неблагонадежности, без достаточных к тому оснований»[1146]. Если подобная ситуация казалась «произволом» представителям правительственных сфер, то как ее должно было чувствовать общество?

Большая его часть жила ощущением, что Россия вот уже с десяток лет как вступила в полосу «реакции» и «административного произвола». Генерал-майор Е.В. Богданович писал в 1879 году, что полиция «делала и до сих пор делает множество бестактностей, раздражающих спокойных и честных граждан. Грубость в обращении с горожанами, самая неуместная придирчивость и заносчивость сделались общими местами»[1147]. Вероятно, население отнеслось бы к административным мерам с большим пониманием, будь они хоть сколько-нибудь эффективны, однако «усиление количества надзирающих до количества над-зираемых», по отзыву корреспондента М.Т. Лорис-Меликова Н. Со-ковнина, было совершенно бесполезным, поскольку не уничтожало террористов[1148]. В дни общей паники накануне 19 февраля 1880 года, когда общество по-настоящему испугалось террористов, административный аппарат смог продемонстрировать лишь «непонятную беспомощность»[1149]. «Истинный доброжелатель» писал М.Т. Лорис-Меликову, что все меры против террористов принимаются «как спросонок»: «злодеи» стреляют в государя, запрещается продажа оружия, наклеивают прокламации — «целый полк дворников высылается на улицу»[1150]. Ходили пересуды, что агенты полиции, пытаясь выследить террористов, арестовывают друг друга[1151]. Г.А. де Воллан в 1880 году записал мнение историка К.Н. Бестужева-Рюмина: «…анархия уже существует. Власти не могут найти типографии»[1152].

Наблюдавший за настроением общества публицист-консерватор К.Ф. Головин в воспоминаниях писал об общих тенденциях того времени: «Люди, слегка задетые какой-нибудь официальной бестактностью, […] бранили правительство огулом. Даже те, которым не на что было жаловаться и которые только смотрели сбоку, со стороны, как производились всякие недосмотры и неловкости, не воздерживались от насмешек и порицаний»[1153]. Общая оценка внутренней политики правительства разнилась в зависимости от политических взглядов того или иного человека. Единодушную реакцию вызывали совсем уж вопиющие случаи. В.М. Флоринский в заметках перечислил самые заметные административные скандалы последних лет царствования Александра И: «больше всего глумились» над министром финансов С.А. Грейгом, министром государственных имуществ князем А.А. Ливеном, генерал-губернатором Оренбургского края А.Н. Крыжановским «по поводу расхищения башкирских земель в Уфимской и Оренбургской губерниях». Доставалось и военному министру Д.А. Милютину «за последнюю войну» и кн. Горчакову за Берлинский трактат[1154]. 1 марта 1880 года «москвич», полагавший, что большая часть высшей администрации «хуже социалистов», перечислял министров, заслуживающих виселицы: кроме Милютина, Грейга и Ливена в список попали министр юстиции Д.Н. Набоков («…за то, что он на казенный счет ездил за границу и что у него в Министерстве продаются места») и одиозный для либералов Д.А Толстой, однако не за «классическую школу», а за сокращение приходов («…отнимать у народа его единственную отраду — храм Божий — это более, нежели преступление»). Положительной оценки «дельного человека» удостоился только министр внутренних дел Л.С. Маков, «но он получил в наследие глупых, плохих губернаторов, с которыми ничего не сделаешь»[1155].

Среди «охранительно» настроенной части общества выделялся круг лиц, чьим духовным лидером, несомненно, был К.П. Победоносцев. Знакомые и незнакомые ему люди, подчас анонимные корреспонденты, писали о том, каким видится им положение страны. Большинство из них соглашалось с мнением самого обер-прокурора, констатировавшего в письмах наследнику престола отсутствие «твердого правительства», «единства власти, воли и направления»[1156]. В этих кругах испытывали почти болезненную ностальгию по «системе покойного Муравьева»[1157]. В царствовании Александра II некоторые представители общества видели «систему подтачивания всех коренных начал, созданных русской историей»[1158]. Особенное опасение этих кругов вызывали разговоры о грядущем «увенчании здания», которое становилось все более реальным в эпоху «новых веяний». Наиболее откровенно отношение к ним продемонстрировал генерал-лейтенант П.А. Черевин, в дневнике которого после цареубийства появилась запись: «Я всей своей карьерой обязан Александру II и все-таки скажу: хорошо, что его убили, иначе своим либерализмом до чего бы он довел Россию!»[1159]

С другой стороны, можно выделить людей, также придерживавшихся правых взглядов, которые, однако, расставляли акценты иначе.

Р.А. Фадеев писал, что общество в большинстве своем проникнуто «недоверием ко всему правительственному строю» в силу «гнетущего произвола бюрократии»[1160]. С его точки зрения, «разлад» между обществом и правительством связан не с общим неверным направлением действий властей, а с конкретными проявлениями чиновничьего произвола[1161]. Корреспонденты М.Т. Лорис-Меликова обличали «беспредельные траты двора, безграничное хищничество казны, чрезмерные оклады и всякие дары высшим сановникам», «негодность администраторов по всем отраслям правления, продажничество мест», «искажение законов» и т. п.[1162]