Юлия Сафронова – Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы (страница 34)
В первых номерах «Народной воли» политические убийства были представлены как аффективные действия. Эта традиция восходила к процессу В.И. Засулич, поступок которой радикалы объясняли исключительно возмущенным «чувством чести», а не каким-то политическим или иным расчетом[756]. Л.А. Тихомиров утверждал, что террористы не руководствуются холодным расчетом, но действуют в «состоянии озлобления и отчаяния» и «крайней степени ожесточения»[757]. Причина такого состояния кроется в жестоких гонениях, которым подверглись мирные «ходебщики в народ»: не будь репрессий, русские революционеры действовали бы только методами пропаганды. Они органически не переносят насилие, «не способны к террору»[758]. Переход к последнему был описан А.А. Квятковским во время «Процесса Шестнадцати» как превращение «агнца» в «тигра». Он тут же подчеркивал, что это превращение «временное», вызванное «необходимостью»[759]. В такой интерпретации революционный террор становился еще одним преступлением правительства. Своими действиями оно вынудило перешагнуть через мораль «людей глубоко гуманных и неспособных к кровопролитию», «тяжелому» для них[760].
Эволюция взглядов народовольцев на террор нашла отражение в употреблении метафоры войны в статьях и прокламациях, относящихся к 1880–1881 годам. Их авторы выделяли два этапа войны «Народной воли» с правительством и, соответственно, два этапа понимания задач террора. На первом этапе партия «ограничивалась» отражением нападений «правительственных агентов»[761]. К этому периоду относится представление о терроре исключительно как о средстве «мести и самозащиты», продемонстрированное А.А. Квятковским и С.Г. Ширяевым на «Процессе Шестнадцати» и унаследованное ими от землевольческого периода[762]. В 1880 году террор представлялся народовольцам уже как способ борьбы с государственной организацией и в то же время как средство агитации: «Террор помогает организационной работе, пробуждая ум и чувство народа и интеллигенции, намечая сильнейшего врага и доказывая возможность борьбы с ним»[763]. Соответственно, война на этом этапе приобрела новый, «наступательный» характер.
Тема мести и возмездия связывала метафору войны с другой, не менее часто употребляемой «Народной волей» метафорой правосудия. Чаще всего она использовалась в прокламациях по поводу покушений. Цареубийство в них было представлено как «казнь» и «кара», осуществляемая по «приговору» партии[764]. Метафора правосудия подчеркивала законность действий «Народной воли», она же снимала вопрос о нравственности политического убийства. Предвидя возможные возражения по поводу права партии осуществлять правосудие, Л.А. Тихомиров в статье «На чьей стороне нравственность?» прибегнул к казуистическому приему: правительство осуществляет правосудие, «узурпировав народную волю», в ответ на это партия будет считать себя вправе осуществлять правосудие «ровно до тех пор, пока оно не перейдет в руки народа»[765].
«Смертный приговор» был вынесен императору в связи с его «преступлениями». Главное, что ставилось ему в вину, — это «узурпация народного самодержавия»[766]. В прокламации по поводу 1 марта находим утверждение, похожее больше на норму права: «Всякий насилователь воли народа есть народный враг и тиран. Смерть Александра II показала, какого возмездия достойна такая роль»[767]. Также император обвинялся в 16 «убийствах» революционеров и «мучении» тысяч «страдальцев»[768]. «Он заслуживает смертной казни за всю кровь, им пролитую, за все муки, им созданные»[769], — гласила прокламация, посвященная взрыву 19 ноября 1879 года.
Обе метафоры имели общую цель — подчеркнуть, что террор является мерой вынужденной, ответом на действия правительства. Это положение нашло воплощение в емкой формуле С.Г. Ширяева:
В изображении журнала «Народная воля» действия правительства представали как череда мер, попадающих под определение «насилия». Хронологические рамки эпохи «белого террора» были даны условно: последние десять-пятнадцать лет[771]. Историческая параллель с эпохой Ивана Грозного, не раз появлявшаяся на страницах партийного издания, удревняла историю «правительственного деспотизма» в России на несколько веков. В статьях газеты жандармы назывались «опричниками», а киевский временный генерал-губернатор — «Малютой Скуратовым»[772].
Народовольцы, первоначально видевшие в террористических актах месть, сосредотачивались на описании «белого террора», направленного против революционеров. Несколько номеров журнала вышло с разделом «Хроника преследований», в котором печатались сведения о ссылках, арестах, жестоком обращении со ссыльнопоселенцами и пр. Постоянно подчеркивалась несоразмерность преступления и наказания: в России вешают за «образ мыслей», отправляют на каторгу людей, «которых не за что было и под арест посадить»[773]. Журнал перечислял все разнообразие насильственных мер, применяемых правительством: оно «вешает», «губит в тюрьмах», «держит целые годы без суда и следствия» и «хоронит заживо в рудниках», «замуровывает в крепостях», «разлучает с детьми, женами и престарелыми родителями, оставляя их на произвол судьбы, без пропитания»[774]. Особенно остро в этот момент стоял вопрос о пытках: в одной из статей Л.А. Тихомиров писал, что Каракозова, Соловьева и других политических преступников пытали «электричеством и гальванизмом»[775].
Представить террор только как ответ на действия правительства против революционеров было недостаточно. В этом случае он выглядел бы просто как личная месть. «Народной воле» необходимо было показать, что она совершает возмездие за муки всей страны. Партия доказывала, что правительство применяет целую систему мер, в которые входит «полное подавление мысли, общественной жизни, уничтожение всех органов проявления народной воли и террор»[776]. Российская империя рисовалась в партийном издании как «душная необъятная темница», «живое воплощение разнузданного деспотизма»[777]. Изображение правительственных репрессий как явления, имеющего массовый характер, создавалось с помощью гипербол: «Нет деревушки, которая не насчитывала бы нескольких мучеников, сосланных в Сибирь»[778].
«Не отдельные личности, не десятки и сотни, а тысячи лиц замучены в тюрьмах, ссылке и каторге, тысячи семей подвергнуты разорению и брошены в омут безысходного горя»[779]. Получалось, что «белый террор» направлен не против одних только революционеров, но против всей страны. В таком случае «Народная воля» мстила не столько за своих товарищей, сколько за доведенную до отчаяния Россию.
Постоянное изображение на страницах партийного органа «белого террора» служило, таким образом, средством легитимации террора «красного». Если правительство, узурпировав волю народа, творит судебный произвол, следовательно, и партия «Народная воля» вправе вершить правосудие. Равным образом партия вправе ответить насилием на насилие, если этого требуют интересы народа. При этом, отказывая правительству и его агентам в моральных качествах, награждая их действия эпитетами «зверские» и «кровавые»[780], народовольцы утверждали, что насилие чуждо самой природе русской молодежи.
«Народная воля» была не единственным революционным изданием, обсуждавшим проблемы террора. Следует сразу отметить, что среди революционеров не существовало единого мнения по поводу допустимости и полезности применения насилия в качестве метода борьбы. Не вдаваясь в подробности происхождения и обоснования той или иной точки зрения[781], остановлюсь лишь на конечном результате, т. е. нелегальной литературе, так или иначе попадавшей в Россию и читавшейся в ней в период с 1879 по 1881 год.
Против террора как метода, толкающего социалистов на путь политической борьбы, разумеется, выступал в России «Черный передел»[782]. В опубликованном в первом номере партийного органа «Письме к бывшим товарищам» был выражен протест против политической борьбы. Единственным доступным партии методом такой борьбы была названа «терроризация правительства»[783]. Именуя террор системой, основанной на «случайностях», «Черный передел» не отрицал возможности успеха задуманного цареубийства. Суть возражений состояла в том, что, даже если, запугав правительство террором, революционеры вынудят его пойти на уступки, они не только не приблизятся, но, напротив, удалятся от социалистического идеала, подтолкнув империю к буржуазному развитию[784]. «Чернопередельцы» подчеркивали, что народ, во имя которого партия борется с правительством, не понимает покушений на царя, видя в них лишь месть дворян[785]. Цареубийство 1 марта несколько смягчило негативные оценки: в вышедшем в марте 1881 года номере «Черного передела» оно было названо «казнью деспота», осуществленной как «месть за погибших товарищей»[786]. Общего отрицательного отношения к террору тем не менее удача «Народной воли» не изменила. В статье «По поводу события 1 марта» террор получил признание в качестве способа «борьбы против политического деспотизма, имеющей целью улучшение внешних условий деятельности революционной партии», но в ней отрицалось, что таким образом можно достигнуть социальной революции[787].