Юлия Сафронова – Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы (страница 18)

Судебные процессы «Народной воли» обстоятельно и всесторонне исследованы Н.А. Троицким. В работе «“Народная воля” перед царским судом»[324] он рассматривает юридические аспекты судов над государственными преступниками, политику правительства в отношении последних, поведение народовольцев во время процессов, а также реакцию общества. Как показывает Н.А. Троицкий, для революционеров судебный процесс был своеобразным «актом революционной борьбы»[325], дававшим возможность заявить о целях партии, объяснить выбор средств, склонить общественное мнение на свою сторону. Несмотря на то что публика на подобные процессы допускалась в ограниченном количестве, по билетам, а некоторые процессы и вовсе проходили при закрытых дверях, отчеты о крупнейших из них все же печатались полностью. Последнее обстоятельство способствовало более широкой, чем то позволяли возможности нелегальных типографий, пропаганде взглядов «Народной воли».

Со своей стороны правительство также стремилось использовать материалы судебных процессов, чтобы представить революционеров в неприглядном виде. Именно такую цель преследовало широкое освещение процесса «нечаевцев» в 1871 году[326]. Неудачи, которые правительство потерпело в 1871 году и во время последующих процессов, привели к постепенному сворачиванию гласности судопроизводства. Отчеты стали публиковаться с купюрами в местах «тенденциозных выходок»[327]; по ходу процесса председатель должен был сердить к минимуму возможность превращения скамьи подсудимых в трибуну. Так, на процессе «первомартовцев» сенатор Э.Я. Фукс 19 раз прерывал речь А.И. Желябова требованиями «не впадать в изложение теории»[328]. Отчет о судебном процессе позволял правительству обнародовать и собственную версию происходящего: чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на формулировки в обвинительных актах и приговорах. Той же цели служила публикация многочасовой обвинительной речи прокурора Н.В. Муравьева по делу 1 марта 1881 года. Наконец, важным средством дискредитации террористов стали показания Г.Д. Гольденберга, использовавшиеся на «Процессе Шестнадцати» и процессе по «делу 1 марта».

Таким образом, отчеты о судебных процессах становились важной частью информационного поля, позволяя услышать два голоса: обвинителей и обвиняемых. Публика, разумеется, больше интересовалась вторыми. Отчеты о процессах давали возможность хотя бы отчасти ответить на волновавшие общество вопросы: кто же такие «крамольники» и чего они хотят.

Первым народовольческим процессом был процесс в Киевском военно-окружном суде 27 февраля 1880 года по обвинению студента Иосифа Розовского в распространении прокламаций Исполнительного комитета. С 14 по 26 июля в Киеве судились участники объединенного кружка народовольцев и чернопередельцев, 19 августа там же слушалось дело Каменец-Подольской группы «Народной воли», наконец, в Харькове с 22 сентября по 2 октября 1880 года — дело Харьковской группы «Народной воли». Эти процессы ничем не выделялись из ряда других политических процессов того времени и особого внимания публики не привлекли. Кроме того, их стенограммы не были опубликованы. В печати появились лишь краткие заметки, содержавшие изложение обвинений и приговор. Читатели, следившие за судебной хроникой, едва ли могли отличить, к примеру, дело Харьковской группы «Народной воли» от дела кружка М.Я. Геллиса (26–30 марта 1880 года), если в газете было сказано, что и те и другие обвиняются в «государственном преступлении»[329].

Из «Судебных вестей» в газетах можно было узнать, что в империи совершаются «политические преступления»[330], произносятся «возмутительные речи»[331], «распространяются возмутительные сочинения»[332]и «революционные идеи, имеющие целью ниспровержение и изменение порядка государственного строя»[333]. Большинство подсудимых на политических процессах обвинялось в принадлежности к «тайному противозаконному сообществу, имеющему целью ниспровержение, путем насилия, существующего государственного и общественного порядка»[334], причем иногда уточнялось, что это сообщество называется «русскою, социалистическою, революционною (социально-революционною) партией»[335]. В конгломерате подчас разрозненных революционных кружков правительство в лице судей и прокуроров желало видеть единую организацию — «социально-революционную партию», за принадлежность к которой по 242-й статье Уложения о наказаниях полагалась смертная казнь[336]. Так, подсудимые народовольческого «Процесса Шестнадцати» обвинялись в принадлежности к «тайному сообществу, именующему себя социально-революционной партией», причем «Народная воля» рассматривалась как «фракция» этой партии[337]. Только на процессе по «делу 1 марта» появилась новая формулировка: «Сообщество, именуемое или “Социально-революционной партией”, или партией “Народная воля”, и, в частности, “террористическим отделом”»[338].

Таким образом, первые процессы «Народной воли» не выделялись из массы прочих политических процессов того времени. Читатели газет, если только они внимательно следили за судебной хроникой, пребывали в убеждении, что в России существует «социально-революционная партия», члены которой совершают все государственные преступления — от покушений на Священную Особу Государя Императора до подделки видов на жительство.

Прошедший с 25 по 30 октября 1880 года «Процесс Шестнадцати» наконец-то внес ясность в происходящее. В первую очередь, было окончательно выяснено существование партии «Народная воля», название которой до тех пор было известно лишь благодаря сообщению правительства об аресте типографии в Саперном переулке[339] и отрывочным сведениям о содержании номеров ее нелегального издания. Благодаря показаниям Г.Д. Гольденберга стало известно о Липецком съезде (в июне 1879 года) и принятых на нем решениях. Еще до начала судебных заседаний часть информации просочилась в печать. В частности, газеты сообщили о Липецком съезде, но в очень искаженном виде. В заметке «Современных известий» съезд был отнесен к 1877 году, поэтому покушение А.К. Соловьева было представлено именно как решение съезда[340]. Только в ходе «Процесса Шестнадцати» публике стало ясно, что покушения на цареубийство посредством взрывов — действия «Народной воли», в то время как за выстрелы А.К. Соловьева и февральское покушение И.О. Млодецкого на М.Т. Лорис-Меликова партия не отвечает[341]. В обвинительном акте были изложены новые подробности покушения 19 ноября 1879 года, почти совсем неизвестные обществу обстоятельства неудавшегося покушения под Александровском, сведения о взрыве в Зимнем дворце, а также о вооруженном сопротивлении при аресте типографии в Саперном переулке. Как говорилось в обвинительном акте, это дело «объемлет большинство совершенных за последнее время тяжких злодеяний»[342]. По объему новой информации о деятельности террористов и тому резонансу, которое оно вызвало, это дело было действительно сенсационным. Присутствовавший на суде известный экономист В.П. Безобразов писал, что только на процессе он окончательно уяснил, что «все это [все покушения. — Ю.С.] одно мерзостное дело, имевшее один центр»[343].

Цареубийство 1 марта 1881 года повлекло за собой еще более громкий процесс «первомартовцев», проходивший с 26 по 29 марта 1881 года в Особом присутствии Правительствующего сената. Обвинительный акт содержал в себе не только уже известные к тому времени подробности цареубийства и подкопа на Малой Садовой, но сведения обо всей подготовке к этим покушениям, о конспиративных квартирах, нелегальных типографиях, а также новые обстоятельства покушений под Александровском и под Москвой[344].

Законодатели XIX века не выработали представление о том, что терроризм является самостоятельным правонарушением. Преступления, совершенные народовольцами, входили в разряд «государственных преступлений». Террористический акт, направленный против императора, квалифицировался как «преступление против Священной Особы Государя Императора», что в соответствии с 241-й статьей Уложения о наказаниях влекло за собою лишение всех прав состояния и смертную казнь[345]. При этом преступлением считалась не только попытка покуситься на жизнь государя, но и «предложение другому» участвовать в покушении, «составление на сей конец заговора или сообщества», «вступление в таковое сообщество или заговор», «словесное или письменное изъявление своих намерений о том, мыслей и предположений» (Ст. 242)[346]. К смертной казни в таком случае приговаривались не только участники, но и «пособники, подговорщики, подстрекатели, попустители», «укрыватели виновных в сем», а также те, кто знал, но не донес о злоумышлении (Ст. 243)[347]. Прочие террористические акты — покушения на должностных лиц и даже полицейских агентов квалифицировались как «бунт против Власти Верховной», что также влекло за собою смертную казнь (Ст. 249)[348].

По определению обвинительного акта «Процесса Шестнадцати», «террористы» — это те, кто использует «насильственные, кровавые меры для пропаганды своих идей»[349]. Источниками такого представления о терроре послужили показания Г.Д. Гольденберга и С.Г. Ширяева, а также напечатанная в № 3 «Народной воли» программа партии. Обвинительный акт заимствовал сложившееся в среде самих революционеров мнение о причинах и целях использования террора. В частности, указывалось, что террор революционеров является «мерой противодействия правительственным репрессалиям», «местью высшим правительственным агентам»[350]. На основании показаний С.Г. Ширяева и программы партии делался вывод, что террор служит, с одной стороны, для уничтожения вредных для партии лиц, защиты ее от шпионов, а с другой — для усиления значения партии, подъема «революционного духа народа и веры в успех дела»[351]. Аналогичное понимание террора демонстрирует обвинительный акт по делу «перво-мартовцев». Показаниями Г.Д. Гольденберга было сформировано и представление о том, что историю нового витка революционной борьбы следует начинать с Липецкого съезда, а ответственность за взрывы возлагать на сформировавшийся тогда Исполнительный комитет.