Юлия Рыженкова – Ярость благородная. «Наши мертвые нас не оставят в беде» (страница 30)
Через минуту Павел понял, что из этого боя ему не выйти. Немец был опытнее, ловчее, он умело навязывал свой рисунок боя, чуть ли не заранее угадывая маневры противника. Если с четверкой лейтенант крутил виражи практически на равных, то сейчас проигрывал на круге секунды по 3–4. Пока удавалось спасаться уходом на вертикаль, раскручивая винт на запредельные обороты, но это была игра на грани фола – малейшее промедление, и хана, движок ловит клина.
Вот опять трассы прошли совсем рядом. Пашка бросил самолет в сторону, «мессер» пролетел мимо, сбавил скорость, закрутил бочку… на миг лейтенанту показалось, что сквозь фонарь он различает белозубую улыбку немецкого аса. Да он же дразнит меня, сука! Ах ты ж… н-на! Лейтенант вздернул самолет, ловя «сто девятый» в прицел, ударил из всех стволов, но чертов фашист ушел вверх, даром что был в этот момент в положении кверху брюхом. Павел попытался достать его… и сорвался в штопор.
Он вывел машину почти сразу, через два витка, но было поздно – немец уже заходил справа, пулеметная очередь жутким кнутом хлестнула по капоту и кабине, приборная доска и фонарь взорвались брызгами осколков под ударами крупнокалиберных пуль. Пашка успел вскинуть руки, но все равно щеку и лоб ожгло болью. Самолет вильнул вбок, начал крениться, лейтенант схватил ручку, выводя его в подобие горизонтали – приборы в кашу, да и один черт их не видно, кровь залила глаза.
Шипя от боли, он зубами стянул перчатку, нащупал впившийся в бровь осколок, выдернул… зажал рану концом шарфа, второй рукой протер, наконец, глаз и оглянулся.
Немец уже успел развернуться, и лейтенант с тоскливым отчаяньем понял, что выйти ему навстречу – без шансов. Слишком опытен гад, наверняка понимает, что терять ему сейчас нечего, кроме возможности сойтись в лобовой, и, проорав напоследок «Сдохни, сука!», разменять свою жизнь на чужую в ослепительной вспышке встречного тарана.
Кровь сочилась из-под шарфа, заливая глаз, он утирал ее и смотрел, как вражеский истребитель выравнивается… начинает увеличиваться в размерах… все ближе, ближе… вот сейчас он откроет огонь… и тут «сто девятый» взорвался! Не вспыхнул, не начал падать, а именно взорвался, разом превратившись в огненно-дымный шар, из которого брызнули в стороны черные точки обломков.
Четверка спикировавших от солнца «кобр» размытыми из-за скорости силуэтами проскочила мимо и почти сразу вновь ушла вверх.
– Гвардия, н-на… – пробормотал Павел. – Тоже мне, кавалерия из-за холмов.
Немцев, как и следовало ждать, простыл и след: разогнавшись в пологом пике, они ушли на запад. Четверка «аэрокобр» из 16-го ГИАПа, сделав пару кругов над упрямо тянувшей к линии фронта «пешкой» и ее эскортом, тоже ушла. У них уже заканчивалось топливо, немцев поблизости не видать, всех распугали, а на горизонте – рукой подать – вырастали белые громады облаков. Нырнуть в них – и, считай, все, уже дома.
Павел тоже подумал именно так и даже нашел в себе силы улыбнуться, и тут же мотор сбился с привычно-уверенного тона на прерывисто-стучащий. «Киттихаук» тряхнуло, словно истребитель налетел на невидимое препятствие, он разом провалился на пару десятков метров.
– З-зараза…
Лейтенант лишь сейчас обратил внимание на черные потеки – с каждой секундой их на остатках фонаря становилось все больше. Маслопровод пробит или вообще разнесло к чертям… брызжет-то как… значит, пошла стружка…
– Жаль… – выдохнул он. – Мы ведь с тобой хорошо полетали, верно, «китти»? Мы были хорошей парой, ты и я. И знаешь, чертовски обидно будет гибнуть сейчас – когда осталось ну совсем уже чуть-чуть. Мы ведь почти смогли.
Рана уже почти не болела – повязку штурман положила умело, и сейчас лишь изредка из-под ребер, куда угодил осколок, поднималась тупая ноющая волна. Правда, стоять все равно было тяжело – кровопотеря, но Таня все равно стояла, из последних сил цепляясь за края блистера. Ей надо было видеть…
…видеть, как истребитель Павла отставал от них, теряя скорость и высоту. Он становился все меньше и меньше…
…а потом их «пешка» вошла в облако, и все осталось там, позади, за белой стеной.
45-й истребительный авиаполк впервые попал на фронт в январе 1942 года (из ПВО Баку). Был оснащен самолетами Як-1. В сентябре полк сдал немногие оставшиеся «яки» соседним частям и убыл на переформирование. Зимой 42—43-го проходило переучивание на полученные по ленд-лизу истребители Р-39 «Аэрокобра» и Р-40 «Киттихаук». На фронт полк вернулся в марте 1943-го. На тот момент из летного состава 18 человек имели боевой опыт, 13 шли в бой впервые. За боевые успехи в воздушном сражении над Кубанью Приказом НКО СССР № 234 от 18.06.43 г и Директивой Генштаба № 513389 от 18.06.43 г. 45-й ИАП был преобразован в 100-й гвардейский. Четырем летчикам полка за эти бои были присвоены звания Героев Советского Союза. Из них двое получили это звание посмертно.
Александр Гордиан
Сотый
Михаил добрался до Вилькештадта только к вечеру, как ни пришпоривал служебный «Хорьх» по Северному автобану. От шоссе к городку вела ухоженная подъездная дорога. Михаил даже подивился типично немецкой аккуратности, нечастой в пределах генерал-губернаторства.
Все, впрочем, разъяснилось. Городок оказался непрост; не обычная русская Камышовка, именованная по рейхс-закону пятьдесят пятого года пышным тевтонским именем. Тогда, к слову, пришлось поработать чинушам из имперского департамента – названий до двадцати тысяч, а фантазия у чиновника известно какая. Сколько теперь по восточным территориям Герингштадтов с центральной Гитлерштрассе?!
Нет, Вилькештадт, оказалось, имел историю. Михаил притормозил на центральной площади, у монументального бронзового памятника в лучших традициях империи: улыбчивый парень, белокурый рыцарь рейха в летной тужурке и шлемофоном в поднятой руке. Не то смотрит в небо, прикрываясь от солнца, не то взмахнул рукой в прощальном жесте – не забывайте меня! Карл Вильке, один из прославленных асов люфтваффе, ломавших хребет большевистской крылатой орде. Здесь он вершил подвиги в неравных боях со стаями красных шакалов и здесь жил после победы.
Несмотря на позднее время, городская жизнь пыталась бурлить в силу провинциальных возможностей. По улицам фланировали парочки, где-то играл оркестр, в парке сверкала огнями дискотека.
Михаил выбрал у кого спросить и убрал стекло:
– Мадам, где я могу найти городскую больницу?
Молодая женщина перестала покачивать коляску и глянула с испугом. Обознался, с досадой понял Михаил. Унтердойч. А не скажешь, по виду чистокровная гражданка. Да и коляска эта… совсем не частое зрелище. К унтерменам закон строг, одна семья – один ребенок.
– Больница где, спрашиваю? – не без раздражения повторил он по-русски.
Пейзанка начала торопливо объяснять на ужасном имперском. – Как же ты гражданство получишь, – изумился Михаил, – с таким-то языком? Тебе, может, и не нужно, а ребенку твоему? Дикость, право слово, врожденная. Даже настроение испортилось.
Больницу Михаил нашел без труда, благо городок небольшой. Деревня, если употребить славянский архаизм. Миновал парадный подъезд для граждан империи и отыскал неприметный вход для остальных.
Дежурил доктор Перофф – на удачу. Михаил представился:
– Шнайдер, Михаил, предпочитаю без отчества. Сотрудник Восточного Имперского Университета, кафедра новейшей русской истории.
Доктор поперхнулся.
– Да вы что, голубчик? – начал он по-русски, но тут же поправился, перешел на имперский. – Какой, говорите, истории, герр Шнайдер? Какая же у русских теперь история?
Михаил внимательно посмотрел на доктора. Чеховский типаж. Невысок, крепенек, средних лет. Бородка клинышком, и даже очки в тонкой оправе, все под Доктора.
– Вы считаете, что у русских нет истории? – мягко спросил Михаил.
– Думаю, герр Шнайдер, история есть, но на чужом языке она не пишется. Сказка получится или, того хуже, музей этнографический. Маски, луки, стрелы… Впрочем, что это я! – доктор спохватился. – Матвей Геннадьевич Перов, здешний врачеватель. Чайку не желаете? Местный рецепт, рекомендую.
– Спасибо, откажусь, – сухо поблагодарил Михаил.
Он обиделся. Умрут старики, и слово такое исчезнет – «русский». Останется унтердойч для тех, кто не может выучить имперский и пройти расовый тест. История так распорядилась, и бессмысленно протестовать против цивилизации, против кофе по утрам и ежедневного душа. И благодарность к рейху нужно иметь за избавление от большевистского ига: чуть не извели красные русскую нацию. ГУЛАГом в иных местах по сию пору детей пугают. Тем паче времена меняются, вот и восточным генерал-губернаторствам вышло послабление, разрешили открыть кафедру истории коренных народов. Музей? Да, музей! Хотя бы в музее, но пусть останется память о народе и стране предков.
– Я к вам, собственно, по делу. Человек, которого здесь нашли?..
– А-а, вот вы что… – протянул доктор. – Темная история. Днями нашли человека в Соловьиных болотах. Огнестрельное ранение, переломы, воспаление легких. В сознание не приходил, выживет ли – не скажу, не знаю. Как господь управит.