Юлия Рыженкова – Русская фантастика 2017. Том 1 (страница 43)

Обеспечив себе «алиби» с одной стороны, приват-доцент направился в университет. К счастью, руководитель кафедры, ординарный профессор Глазенап оказался у себя. Сергей Павлович работал, и отвлекать его было высшей степени нахальством, не говоря уже о том, что придется обмануть старшего коллегу и учителя, но Борис утешал себя, что, если безумное предприятие состоится, он привезет такие данные, какие прославят Пулковскую обсерваторию на весь мир.

– Позвольте, Сергей Павлович?

Глазенап поднял склоненную над рукописью голову.

– А-а, Борис Аркадьевич! Заходите, будьте любезны… Чаю?

Приват-доцент украдкой оглядел кабинет, где два дня назад беседовал с «марсианином». Никаких следов этого события, разумеется, не осталось, но Борис все равно чувствовал себя крайне неловко.

– Благодарю вас, Сергей Павлович, – пробормотал он. – Я к вам ненадолго. Не хочу вас отвлекать…

– Спасибо, голубчик, – отозвался ординарный профессор, оглаживая бороду. – Время и впрямь дорого… Пообещал «Пробуждению» статью об Исааке Ньютоне, так сказать, рождественскую историю о талантливом мальчике… Хе-хе… Какой из меня литератор… Кстати, как поживает ваша статья о двойных и кратных?

– Вашими молитвами, Сергей Павлович. Почти закончил…

– Очень хорошо, Борис Аркадьевич, ваши наблюдения весьма любопытны… Но я отвлекся. У вас ко мне какое-то дело?

– Да, Сергей Павлович… Я хочу испросить у вас отпуск по семейным обстоятельствам.

Глазенап понимающе кивнул.

– Ну что ж, Борис Аркадьевич, – сказал он. – Скоро Рождество. Студенты все равно разъедутся… Отдыхайте. Занимайтесь семьей.

– Благодарю вас!

Борис поднялся, с удовольствием пожимая сухую, крепкую ладонь знаменитого астронома. Уши у приват-доцента горели.

Оставался самый трудный разговор, но с ним можно было не спешить. Борис зашел в бакалейную лавку, купил недельный запас консервированного мяса производства Петропавловского завода, галеты и коньяку. Вероятнее всего, пища марсиан, если они и в самом деле существуют, вполне пригодна для употребления человеком, но необходимо будет время, чтобы к ней привыкнуть. Астроном Беляев не собирался подвергать себя бессмысленному риску и поэтому зашел так же в лавку оружейную, где приобрел автоматический 8-зарядный пистолет Браунинга и запас патронов к нему.

Нагруженный свертками, он пришел домой лишь к обеду. Не позволил Глаше прикоснуться к покупкам и сам отнес их к себе в кабинет. За обеденным столом Борис объявил супруге, что до Сочельника будет находиться дома неотлучно. Аня обрадовалась известию как ребенок, и остаток дня прошел в семейной идиллии. Все следующие дни Борис не решался сообщить Ане о предстоящей разлуке. Да и не думал он о «марсианине» и его фокусах. Предпраздничная суета заслонила грядущее. Елочные огни горели ярче зимних созвездий. Подарки, гости, рождественская служба, народные гулянья – пестрый хоровод лиц и событий, звуков и красок – если бы не кошки, что скребли порой на душе приват-доцента, счастье можно было бы считать полным.

Неделя, отведенная Лао на сборы, завершалась. Пришла пора сообщить о своем отъезде. Кошки уже не скребли, они рвали душу приват-доцента Беляева на части. Пугала даже не столько предстоящая разлука, сколько необходимость лгать самому дорогому человеку на свете. Он уже хотел махнуть рукой на всю эту «марсианскую историю» – обойдутся остроумцы и без разоблачения, как вдруг произошло еще одно событие, окончательно утвердившее его в решимости лететь на Марс.

Раздался звонок в дверь. Глаша пошла открывать. Через минуту она постучалась в кабинет к Борису Аркадьевичу, где тот спешно заканчивал перевод на немецкий собственной статьи. На серебряном подносике для почты горничная подала небольшой сверток. Все еще погруженный в свои формулы, приват-доцент взял пакет, рассеянно поблагодарил девушку и забыл о нем. Лишь поставив последнюю точку в переводе, он вспомнил о пакете. Внутри оказалось письмо – Борис сразу узнал угловатый почерк Лао – и склянка, заполненная серебристым, похожим на ртуть, веществом. Только, в отличие от ртути, вещество в склянке, похоже, ничего не весило. Приват-доцент впился глазами в письмо.

«Я знаю, что Вас терзают сомнения, господин Беляев, – писал Лао. – Дабы укрепить Вашу решимость, я решил представить Вам еще одно доказательство. Теперь Вы у себя дома и не можете подвергнуться никакому гипнотическому внушению, следовательно, все, что Вы увидите, не может быть ловкой мистификацией, в коей Вы меня, вероятно, подозреваете. В руках Вы держите флакон из обыкновенного стекла, но заполнен он аппергитом – жидким металлом, который отталкивается любыми массивными телами, в том числе и планетами Солнечной системы. Аппергита ровно столько, чтобы уравновесить тяжесть флакона; таким образом, то и другое вместе не имеет веса. Все наши летательные аппараты заключают в себе резервуар, наполненный достаточным количеством аппергита. Нам остается лишь придать всей этой невесомой системе надлежащую скорость. Для чего мы с успехом применяем принцип реактивного движения, открытый также и у вас, в России, Циолковским. Надеюсь, теперь Вам довольно доказательств? Лао».

Борис посмотрел на стеклянный флакон с невесомой металлической жидкостью, лишь блеском схожей с ртутью. Странным образом эта жидкость, наполнявшая не больше трети флакона, находилась не на дне его, а в верхней части, под самой пробкой. Борис перевернул флакон, и жидкость перелилась ко дну, то есть опять была наверху. Борис выпустил склянку из рук, и она повисла в воздухе. Это было невероятно, но несомненно. Насколько Борис Аркадьевич Беляев разбирался в физических явлениях, никакой фокус не мог заставить наполненную склянку повиснуть в воздухе. Да и пустую – тоже.

Он положил письмо и флакон обратно в пакет, спрятал его в карман и направился в гостиную, где молодая супруга не слишком охотно занималась музицированием.

– Аня, я должен тебе сообщить одну очень важную вещь, – сказал Борис, решив, как можно дольше в разговоре придерживаться правдоподобия.

– Да, милый, – как всегда ласково откликнулась молодая супруга, охотно закрывая рояль. – Я тебя слушаю.

– Завтра я уезжаю в научную командировку…

– Вот как? Надолго ли?

– Пока не знаю точно… – произнес он, все еще балансируя на грани правды. – Зависит от условий наблюдений… Ты же знаешь, как мы, астрономы, зависимы от погодных капризов. Может быть, всего на несколько дней, а может, быть, и на целый месяц.

– Целый месяц без тебя – это было бы ужасно, – со вздохом проговорила Аня, разумеется, не веря в столь длительную разлуку. – А куда? На юг? На север?

– Если бы на юг, родная, я бы обязательно взял тебя с собой, – искренне ответил он. – Увы, я еду к Белому морю… К дяде Мише, наблюдать полярные сияния…

Рубикон, отделяющий полуправду от прямой лжи, был перейден.

– Хорошо, что к дяде Мише! – обрадовалась Аня. – Он будет о тебе заботиться. Передай ему, чтобы непременно навестил нас летом.

– Обязательно передам, родная моя, – сказал Борис, чувствуя себя последним подлецом.

Далекие башенные часы пробили пятый час утра. Пора было собираться. Поезд от Финляндского вокзала отходил в восемь, и не меньше часа нужно было потратить на дорогу по заснеженным, плохо расчищенным из-за непогоды улицам. На сборы и прощание с женой оставалось всего каких-то два часа. Борис задул свечу и на цыпочках выбрался из спальни. Глаша должна была прийти не раньше девяти, но в буфете с вечера была оставлена холодная телятина, сыр, масло и французские булки. Сварить кофе приват-доцент умел и без помощи горничной. Он охотно занялся этим, радуясь простым, будничным движениям, стараясь не думать о том, что впереди. Едва в турке вскипел кофе, в кухню вошла сонная Аня. Приобняла, уткнувшись припухшим со сна носиком мужу в плечо. Борис поцеловал супругу в теплый висок, задохнувшись от пряной сладости ее волос. Сердце заныло от тоски и неясного предчувствия, но он взял себя в руки.

– Умывайся, ласточка моя, – пробормотал Борис. – А я пока накрою на стол.

Аня вернулась из туалетной комнаты свежая, причесанная, благоухающая ароматными притираниями. Стол был сервирован несколько неуклюже – куда приват-доценту до горничной! – но госпожа Беляева пришла в умиление. С чувством расцеловала мужа, и завтрак перед расставанием начался. За бутербродами и кофе они болтали о пустяках, вспоминали праздники, катание с горки, смеялись, пародируя напыщенные речи ассистента кафедры Астафьева, которые тот страстно любил произносить во время застолий. Борис за разговором украдкой поглядывал на часы. Аня словно и не замечала этого, пересказывала прочитанное за последнее время, декламировала строфы стихотворений, особенно ее впечатливших:

Унесемся в переливы Блеска огненных миров, Пролетим сквозь все извивы Междузвездных облаков. Пусть они гирляндой тесной Окружают нас вдали, Улетевших в мир небесный С обездоленной Земли…

– Кто это написал? – спросил Борис, излишне резко для такого утра.

Аня посмотрела на него с испугом, пробормотав:

– Николай Морозов… Бывший шлиссельбуржский узник. А что?

– Замечательные строчки… – не сразу отозвался Борис. – Я бы сказал, астрономические…

– Я знала, что тебе понравится, – с улыбкой произнесла Аня. – Возьми его книжку в дорогу…