Юлия Рудышина – Кащеева наука (СИ) (страница 41)

И вот я уже не в родном селении, а снова в мире подводном, возле холодной жемчужины, прекрасной, шелковистой — за такую земные цари много чего отдали бы. Полсокровищницы не жаль, еще бы — на такую диковинку из заморских земель приезжали бы хоть одним глазком взглянуть. Сказывали, у царя-батюшки белочка есть волшебная, все грызет изумрудные орешки с золотой скорлупой — так жемчужина эта едва ли не чудесней.

— А батюшку как выкупить? — Я попыталась смело смотреть на чудище, не хотелось страх выказывать, да и не было уже у меня трепета такого перед ним, как прежде.

— Аленка, Аленка… Он нарушил свое слово, не могу я его выпустить из подводной темницы. Всем его судьба наука! Ишь ты, дурить меня вздумал!..

— Но разве уйдет без него матушка? — Я дрожала от холода, и казалось, даже внутри я заледенела вся. Неужто теперь всю жизнь мерзнуть так доведется?.. И даже больше, чем жизнь, — здесь-то время иначе идет, медленнее…

— Ежели думаешь, что кому-то нужна еще — так остынь. Никто про тебя в Яви не вспомнит — царский сын жениться собрался.

И сказано это было так равнодушно, что еще больше меня ранило, чем если бы насмехался водяной.

— Жениться? — растерянно повторила я, подавшись вперед, и вода нежно скользнула по моему лицу, огладив его материнскими ладонями. Она здесь, поняла я, рядом, и всегда была в каждом водоеме, каждом ручье — оттого и манил меня мир подводный, несмотря на то что мог уволочь его повелитель.

А вода шептала, утешала, молила не злиться. Не яриться. Еще можно что-то изменить.

Околдован мой Ванечка — не мог бы по доброй воле согласиться на свадьбу. И будто камень с сердца свалился, как подумала я о темных чарах.

Наверняка Кащея проделки — не стерпел тать, что я отказалась дар его проклятый принять!

— Марья Моревна, прекрасная королевна, станет новой царицей, — между тем пробулькотел водяной. — И не чаровал его никто! Двоедушник твой царевич, вот и взяла волю черная душа его, та, которая дремала зверем ласковым.

— Откуда ты…

— Знаю? — перебил меня водяной, поигрывая толстой цепью, что висела на его широкой сплющенной груди. — А я много чего слышу да вижу, водичка-то везде, во всех краях есть — речка ли, ручеек малый, болотце ли какое… Где я недогляжу, там дочки мои, омутницы да водяницы, сподмогут. Иван твой ночами в коня черного превращается, огненногривого, с золотыми копытами. Ежели оседлать его — тогда лишь проклятие запереть удастся. Рога отпали у него, вид стал приличный вполне, не смущает он царя-батюшку да бояр когтями да шерстью. Это — как сказать-то проще? — время истекло-то с тех пор, как водички зачарованной испил Иван и превратился в… нелюдя. И коли поначалу был он страшен, зверя своего на поводке держа, так теперича нет в том нужды. Зверь верх взял, душа то бишь вторая, и рога с клыками без надобности.

— Оседлать, говоришь, коня… — Я голову набок склонила, наслаждаясь тем, как течение, в котором я ощущала прикосновения материнских ладоней, гладит меня по щеке.

— Бесчинствует твой Ванька, когда конем оборачивается. Коли прознают про то люди, как черного колдуна притопят. Тут-то и свидитесь! — и загоготал водяной.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — Я пыталась боль свою запереть, спрятать, чтобы не скребла она сердце, не давила горло — будет еще время погоревать.

— Говорил же — скучно мне жить, каждый день одно и то же. Пока добрый я — слушай… Пытались коня того дикого поймать не раз и не два, но никому еще не удалось даже узду набросить, не то чтоб усмирить. А еще в те ночи, когда золотогривый конь гуляет по полям да лугам, вихри налетают черные, и сказывают, что уносят они коня того в небеса, и копытами он молнии высекает из туч чародейских. Урожай губит градом, от дождей сильных не одно поле сгнило. Говорю ж, бесчинствует… А иногда неведомая хворь на царевича нападает, и спит он непробудным сном седмицу-вторую, пока Марья его не добудится. Сказывают, без нее погибнет Иван…

Без нее погибнет… А без меня? Забыл?..

Впрочем, чему дивиться. Помнила я, как золото проклятое горело в глазах его, как душа вторая рвалась в навий мир, и только моя ворожба и могла помочь. Унесла Марья царевича, когда Кащея мы спасли, вот и весь сказ. Вырвался зверь на волю.

— А как истечет земная жизнь его, так поселится он умертвием проклятым на болоте гиблом али на погосте старом, будет кровь людскую пить, мор да болезни насылать. Впрочем, сказывают, что в теремах царских покусаны были упырем две боярыни. Может, не упырь то?.. А ты, Аленка, как думаешь? Мог Иван искусать людей?

Я молчала, прижав тыльную сторону ладони к губам, хотя хотелось выть лютым зверем. От бессилия своего, от слабости.

— Ты говорил, я матушку могу спасти. Так покажи мне семь дев, на лицо одинаковых!.. Некогда мне байки твои слушать… — Я и не заметила, каким грубым мой голос да резким стал, да и все едино мне было, что могу водяного озлить.

— Ну коли так заговорила… Айда в пещеру самоцветную, там будут нас ждать семь девиц-красавиц одинаковых, словно родные сестры.

И водяной протянул мне руку свою холодную пупырчатую, но пришлось сдержать свои чувства и покорно принять ее, положив дрожащую ладонь свою в его грабалку. Он лишь растянул толстые губени в подобии улыбки и махнул свободной рукой.

Я в это время выбиралась из ракушки, в которой так хорошо выспалась — впервые за долгое время блужданий по лесам Приграничья, и едва не упала, наступив на длинный подол понёвы. Тут же холодные лапы водяного оказались у меня на талии, и он легко удержал меня, словно бы я была легче пушинки.

Леса навьи и болота, Кащей и его подземелья с дивными сокровищами, гуси-лебеди, что Ивана унесли в черные небеса, — все это таким далеким казалось, давним… Древним. Как будто сотни лет минули.

От этой мысли я встрепенулась, из рук водяного вырвалась, брезгливо оттолкнув его. А вдруг и правда я здесь проспала столько долгих лет?.. И нет больше на свете Ивана, отжил свое да ушел в Ирий пресветлый… или на Ту Сторону?.. И некого больше спасать?..

— Не бойся, девка, время там, наверху, течет, но неспешно течет, не стал я тебя чаровать. — Водяной будто мысли мои прочел, а может, и сумел увидеть, что в чужой голове творится. Я тоже читать души могла, но боялась. Вон в Василисину как заглянула, так едва не заблудилась в туманах.

Нельзя полагаться на это умение. Держать в поводу себя надобно.

— Я тебя и не страшусь. За царевича боязно — пока я тут у тебя гостюю, он там во власти злой колдуньи.

— Способ спасти его я тебе уже сказал — объездишь дикого жеребца в полнолуние, то спасешь его, да только и этого мало, коли заснет он под чарами второй своей души. На кой он тебе сдался, Аленка? Все едино на всю жизнь нелюдью останется проклятой! Будешь жить и страшиться, когда снова буря грянет. То ли дело у меня — жемчуга да камни самоцветные, весь мир подводный с его чудесинками да дворцами к твоим ногам положу…

— Больно лестно ты говоришь. — Я нахмурилась, руки на груди сложив. — Но я девка простая, не царевна, не королевна, чтобы породниться, к примеру, со мной было б важно. Не раскрасавица, как твои русалки да омутницы. Пошто тогда так нужна тебе была?.. И батюшку с матушкой ради того не пощадил?

— Сила твоя его влечет, — послышался позади насмешливый голос.

Кащей?.. Я, ушам не веря, обернулась и едва не бросилась обнимать навьего царя, которого должна была бы возненавидеть за все, что он причинил мне с Иваном. Это ведь он девчат воровал, он меня к Василисе вовремя не отпустил, заплутал пути-дороги мои в Явь, чтобы я не успела к русальей неделе к царевичу.

А все одно — ежели из двух зол выбирать, то с Кащеем мне как-то привычнее — и мир его тоже понятный мне стал, близкий даже отчасти. А здесь, среди огромных ракушек и зеленых полей пушистых водорослей, я не знала ни куда плыть, ни кого на помочь звать.

— Тебя ведь тоже сила звала… — едва выговорила я, в синие глаза глядючи. — Я все знаю — и про Василису, и про красавиц…

— Отпустил я их по избам да теремам… — перебил меня Кащей, поправляя свой короткий плащ-корзно, что на плече булавкой самоцветной был скреплен, и складки темно-алой ткани по плечу легли ровнехонько. Короткая кольчуга под плащом серебрилась, под ней — рубаха из пластин, на поясе — меч-кладенец. Если бы не морщинистая кожа да стариковская сухость, хорошо бы гляделся. Я тряхнула головой, прогоняя очарование, — опять колдует, шельмец!

— Не балуй… Я тебе все уже сказала — не буду твоей женой, не готова я сердце свое в камень обратить. — Я отступила назад, не зная, куда и деваться в случае, ежели напасть Кащей вздумает. Убежать? Сквозь воду, которая не дает двигаться, пеленая течением? Да и куда бежать? Под какую корягу прятаться?

— Не буду я тебя неволить. — Кащей недовольно зыркнул глазищами зимними, и по лицу его тень пробежала, будто с трудом сдерживался, чтоб не прихлопнуть меня, как мошку надоедливую. Видать, допекла я его, коль сюда явился.

Зачем только?

— Ты, братец, сказывай, в гости-то зачем пожаловал? — елейным голоском дал о себе знать водяной. Прищурился, примружился, лапы свои сложил на впалой груди, глазки так и бегают с меня на Кащея.

— Не гостить я явился, — громыхнул тот и посохом своим, который черепом конским был увенчан, по дну песчаному громыхнул — и диво, звук раздался, словно по мраморной плите он стукнул. Эхо раскололось где-то вдалеке, рассыпавшись русалочьим смехом, словно бы бисеринки или жемчуг по камням покатились.