Юлия Рудышина – Кащеева наука (СИ) (страница 33)
Да вот только зря, как оказалось… Не принес сон мне роздыху да покою.
В этом сне у меня были перепончатые уродливые руки с длинными пальцами, заканчивающимися острыми когтями, серебрилась на коже чешуя, и казалась она прочной, словно стальные доспехи. Увидев свое лицо в отполированной водой перламутровой раковине, я отшатнулась всполошенно, ни звука не раздалось под толщей зеленовато-синих вод. Разноцветные ленты водорослей опутали меня, но с легкостью я вырвалась из их скользких объятий, ужом скользнула в сторону, спряталась в каменном гроте, на дне которого сверкали звезды кораллов. Меж них светились крохотные золотые песчинки, розовый и черный жемчуг, старые, покрытые илом и ряской драгоценности — вот венец из красного золота, украшенный изумрудами, кольца и браслеты, инкрустированные топазами, вот гривна из старинных монет, каких я никогда не видывала. Чем дальше я плыла по подводной пещере, тем больше драгоценностей попадалось по пути. Вскоре все дно было усеяно каменьями и златом, и стояли на песке, среди гнилых бревен и водорослей, кованые сундуки, из которых высыпались монеты и сверкающие разноцветные камни.
— Это все станет твоим… — послышался шепот, казавшийся шелестом прибоя.
Я резко метнулась в сторону, но плыть было некуда — вокруг высились каменные стены подводного грота, покрытые зеленым налетом ила. Меня не удивляло, как я дышу, как слышу под водой, все казалось здесь привычным и обыденным. Словно я всегда жила здесь.
— Мне ничего не нужно… — прошептала я в пустоту, но даже заплакать было невозможно — вода тут же смывала слезы.
— Даже они? — все так же тихо прошелестел невидимый собеседник, и в стене грота появилось слюдяное оконце. За ним можно было разглядеть перламутровую ракушку — такую огромную, что, если бы поместить ее рядом с избой, она доставала бы до конька на крыше. Нижняя створка ракушки застлана была шелками, нежно-розовыми, будто рассветное марево над рекой в туманный день, и лежала там женщина в простой беленой рубахе, украшенной вышивкой. Босая, простоволосая — но как же хороша она была! Губки — как малина, глаза — осколки льда на белоснежном узком личике, а волосы — словно спелая пшеница.
Я приникла к этому окошечку, жадно разглядывая видение, и из глубин памяти выплывали картины, как эта же женщина сидит за прялкой у окошка, как она ловко справляется с огромным чугунком у печи, как достает пирог, отодвинув тяжелую заслонку, как плетет мне косы, красиво украшая их атласными лентами…
— Мама… — мой шепот — хриплый, надсадный — показался клекотом жуткой птицы, дышать стало тяжело, словно бы чьи-то когтистые лапы схватили меня, сдавив горло. Перед глазами потемнело, закружилось все, заплясали желтые звезды… Рядом с пленницей подводного мира появился мой отец — рыжие вихры, огненный взор агатовых глаз, смуглое лицо, что будто высечено из камня… Рубаха-косоворотка, широкий пояс, онучи — одет небогато, но ладно. Сидит на камне, и руки его спутаны водорослями, зелено-бурые ленты вьются по груди и плечам, и, несмотря на видимую хрупкость их, кажется, что разорвать свои путы мельник не может.
— Так что, Аленушка, говоришь, ничего тебе не надобно? — мерзко заскрежетал голос над плечом. Я обернулась всполошенно, но никого не было рядом. А окошко, когда я снова к нему бросилась, уже исчезло — лишь дивный цветок из хрусталя распускался на том месте.
— Надобно! — крикнула я и заметалась по гроту, ища окошко. — Надобно! Отзовись, кто ты?! Где ты?
— Здесь я, — змеиный шепот пронесся под сводами грота.
Я повернулась, рассекая воду перепончатыми руками, и крик застыл у меня в горле. На троне из кораллов и ракушек, переплетенных водорослями, сидело чудище морское. Зеленые волосы шевелились в толще вод, и казалось, это ужи или гадюки, болотные огоньки вместо глаз, скрюченный бородавчатый нос, кожа — как желе, покрыта рыбьей чешуей. Похож был подводный царь на огромную склизкую жабу, наряженную в золотую рубаху и боярский камзол, вышитый жемчугами да мифриловой нитью. Страшен, отвратен, в слизи мерзкой, весь усыпан бородавками.
— Так что же, Аленушка, хочешь родителей спасти? — снова шепчет, а выпуклые глаза рыбьи так и вращаются, так и горят зеленым пламенем.
— Хочу, — твердо ответила я, пришлось подплыть ближе, когда чудище меня поманило к себе. — Но сейчас не могу я… Кащея спасти надобно, обещала я Василисе…
— Больше ни слова! Навий царь в терему своем на цепях висит. Я тебе путь к нему укажу и родителей отпустить обещаю, коли ты в русалью неделю ко мне явишься. Времени до того — две луны почитай, управишься. Но едва загорятся костры в селениях, едва дочери мои выйдут на луга заливные танцевать да венки плести, едва папороть зацветет волшебным огнем в темной лесной чаще — последний срок придет для твоих раздумий. Не придешь — утоплю батюшку с матушкой твоих!
И так жутко поглядел царь подводный на меня, что дар речи отнялся. Я лишь и нашла силы кивнуть.
— К Кашею тебя приведет клубочек волшебный…
К моим ногам подкатился клубок из зеленых нитей, похожих на водоросли. Замер на песке. Я подняла его, и тут же тьма плеснулась. Вязкая, удушающая, будто меня в смолу окунули. Я, задыхаясь, пыталась выбраться из морока, но он становился все гуще, забивая мне рот, не давая вдохнуть.
— Аленка! — резкий окрик раздался в этой смоляной тьме. — Проснись!
— Что… что это? — Я резко села на постели, странно мокрой, воняющей тиной и гнилой рыбой. Отряхнулась, как мокрая кошка, вскочила. Гляжу — Иван на меня странно как-то смотрит, а на рубахе его — влажные следы от моих волос.
— Ты намокла… — нахмурился он. Почесал рог, что с прошлого вечера вроде даже больше стал, и воровато оглянулся на шкуры, коими дверь из землянки отгорожена была. Царевич явно волновался, чтобы берендеи на наши крики не сбежались. Как потом объяснять, что я выгляжу так, будто из озера вылезла?
Меня в озноб кинуло, и я поспешно натянула одно из одеял, что возле лавки лежало, мое совсем промокло. Сняла с уха водоросль, с возрастающим удивлением ощутила под ногтями мелкий ракушняк, будто скребла руками по речному дну. А у ног моих клубок с лохматыми зелеными нитями лежал — явное свидетельство того, что сон мой вовсе не сном был.
— Зато мы теперь Кащея найдем… — пробормотала я. — Не спрашивай ни о чем, я сама не понимаю, что это было.
Иван кивнул и клубок в сумку спрятал.
А я опустила голову, занавесившись влажными волосами, от которых шел стойкий запах заболоченных вод, пытаясь скрыть от царевича тоску свою да печаль. Не стоять мне с ним на рушнике, не пить мед из одной чаши.
Видать, от судьбы не уйдешь.
Глава 15
Как из лесу берендеев выбрались, так уже заря небо подожгла и алый костер полыхал над сизой мглой, что клубилась над рекой, а в
А на Той Стороне — призрачный лес, и ели огромные подпирают верхушками острыми небеса, и кажется, не видала я в своей жизни места страшнее. Стоишь на этом берегу, глядишь вдаль, а сердце стынет, сердце и биться перестает. Жуть лесная глядит на тебя, и не спрятаться от взгляда бесовского, не скрыться. Коль пришел сюда, знать, готов морок принять в сердце свое — так думают навьи.
Над водами этими мост чернеет — перила витые узором дивным украшены, а сам мост высок и красив. Да страшен. И зеленоватые, словно медные, пятна по нему раскиданы. Несет окалиной железной, сладкой кровью пахнет, горечью волчьей ягоды. И стон идет из земли — вот и добрались мы до границы меж мирами.
Калинов мост перед нами. По берегу — обломки стрел, мечи, щиты и кости белеют, черепа скалятся. Волны алые ласкают их, оглаживают нежно, словно руки материнские, и кажется, что улыбаются скелеты своей участи.
Черен мост, страшен… А за ним — Навь проклятая хмарится. Блискавицы летают по-над лесом, дым стоит, словно сотни костров среди дерев разложены. Кукла Василисы на Ивана проворно забралась, вцепилась ему в волосы, он и взвыл.
— Осторожнее, окаянная!
Сбросить ее попытался — не тут-то было. Хватка у Гони крепкая, не смотри, что малявка росточком с половину локотка.
— Река Смородина это… — прошептала она. — Там, на Той Стороне — мир мертвых.
— А почто Калинов-то? — Иван огляделся. — Что-то ягод не видать…
— Дубина ты, — беззлобно ответила куколка. — Калинов — потому что раскалили его докрасна огненные воды. Это сейчас они спокойны, а как ближе подойдем — увидишь дымок да запах услышишь паленого. Все, что упадет в реку, всему — смерть!
А Иван смеется — дразнит, видать, куколку, кто ж не знает про Калинов мост — границу между мирами.
И вот чем ближе мы подходили, тем гарью и дымами сильнее несло, да жаром — словно у печи мы раскаленной.
На Той Стороне деревья затряслись, земля застонала, и вышел к мосту огромный змий о трех головах — как изба он был ростом, глазища — тарелки, пасти оскалены… злой, гадкий, мерзостный. Но для него Баба Яга нам подарочек дала — его-то я и приготовила еще загодя и сейчас ощущала приятную тяжесть волшебных зерен в ладони, и почти не было мне страшно. Разве что чуть-чуть.