Юлия Рудышина – Кащеева наука (СИ) (страница 23)
Взяла себя в руки, сосредоточилась на том, что наставник наш говорит.
— Так вот, первое, что должны вы знать, — в лесу диком не галдеть, не кричать, подношение Хозяину на пеньке, вкруг которого мухоморы растут, оставлять надобно — зайца там али хлеба кусок. Что есть, тем и угощайте, тогда и лешие тех мест будут к вам благосклонны. Чтоб не блуждать, онучи да сапоги с левой ноги — на правую, да и наоборот, кожух выверните, но это не должно внове для вас быть, с детства, коли за ягодами-грибами отправлялись, должны были приучаться…
Все слушали лешего, на пнях рассевшись по кругу, за пределами этого круга грибница разрослась да навалены были листья сухие, будто их кто специально сгреб. Пока лесной Хозяин с нами говорил — все в росте менялся, то вырастал выше деревьев, то с травинкой равнялся.
— Лесовики любят с пути сбивать да по чаще кружить, но беды не причинят. Вы другого бойтесь — порождения Нави. Жаль, что не все могут на занятия к Кащею ходить, он бы лучше порассказал… — Леший наконец перестал то расти, то уменьшаться, стал с меня росточком, на пеньке, что в центре находился, уселся, ногу на ногу закинув.
А я и рада была, что мало было занятий с повелителем Нави — страшно на Той Стороне, погибнуть можно. Потеряешься — вовек не найдут.
А лешак дальше продолжал рассказывать, как себя вести в разных лесах, с кем столкнуться можно: про лесавок, которые деток воруют и память им стирают, поведал, про то, как дитя вернуть можно, подарив ему что-то из прежних его забавок али материнскую ленту из косы; про кикимор и шишиг, что забавляются, парубков заманивая в болота; про лиходеев всяких да про помощников — не все духи леса человеку враждебны были. Что знала я, а что и впервые слышала — так что полезное было сие занятие.
И как чуяла я — пригодятся скоро умения да знания того, как в лесу себя вести…
Леший жизнерадостен был, смеялся к месту и не к месту, пугая зайцев и птиц, иногда в куст рябиновый или терновый превращался, иногда — в мшистый пень, показывая, как лесные духи морочить могут, озорничать. Про ворону сказывал волшебную — птица эта вещая помочь могла, ведь живет, сколько человеку простому и не снилось… Частенько над избушкой Бабы Яги кружит, пленников ее стережет. Но тут же со смехом леший нам принялся про Ягу истории травить — мол, не так страшна старуха, просто жаждущих в Навь пройти многовато, непонятно чего шастают, вот и должно кому-то за порядком в Приграничном лесу следить.
А мне Иван давеча сказывал, другая сестра его замуж за царя их, Ворона Вороновича, собирается, вот бы поглядеть хоть одним глазком на птичью свадебку! Дворец вроде как у жениха-оборотня стоит на самом высоком дубе, прадубе, — и среди ветвей его, с галерей открытых видать далёко-далеко, все края и все царства, а растет тот дуб на острове Буяне волшебном…
Я и не заметила, как время пролетело, — интересно было в гостях у лешего, я бы еще слушала и слушала его.
Но вышел срок — пора было в школу вертаться, к Навьей седмице готовиться.
Глава 9
А на Марьину ночь беда стряслась большая — ночь эта колдовская на начало груденя приходилась, когда Зима становилась владычицею мира Яви… Белобог в это время передает коло своему брату Чернобогу, и зачарованные врата Нави до первых петухов распахнутыми остаются. Явь не защищена, кто угодно и что угодно может из мертвого царства проникнуть в мир живых, оттого и берегутся люди в эту пору, двери запирая да ставни захлопывая, травы обережные на порог бросая, полынь да горицвет сушеные под притолокой развешивая да вкруг окошек — чтобы никаким путем не могли навьи попасть в дом. Останется все там, в ночи морозной, и будет морок стонать да выть разными голосами… и нельзя верить, если в свисте ветра послышится родной кто-то. Нельзя двери открывать. Нельзя выходить навстречу. Затаиться надобно и сделать вид, что не слышишь ничего, может, тогда и оставят мертвяки в покое.
А не справишься с соблазном, лишь шагнешь за порог — и все, навек пропадешь в колдовской метели. Уведут мертвые на Ту Сторону.
…Погода за пределами Зачарованного леса премерзкая была — дождь моросил, мокрый снег срывался, холодные ветра дули, слякоть да мряка. И на душе тоскливо было, особливо как вспоминала я, что Любава моя тоже среди пропавших числится. Стыдно было, что я от нее отгораживалась, непонятен страх мой прежний был — казалось, войди сейчас соседка в сени, так и кинулась бы я ее обнимать да чаем с малиной отпаивать. И надеялась я, слушая свист ветра за окнами, что еще свидимся мы с нею да не раз споем в два голоса ту песню ее любимую про девушку, которая березкой стала.
Беда пришла в чародейскую школу, когда ходили под окнами теремов ряженые в зверей ученики, чьи лица были закрыты берестяными и меховыми личинами, беда пришла, когда впустила Василиса в Зачарованный лес морок стылой предзимней ночи, предупредив, что утром снова будет как прежде — вечное беспечное лето.
Каждый, кто надевал маску, играл в то, что втайне почитал в своей душе. Я знала, что наши рыжие братья, которых не так давно приласкала ледовым прикосновением Марья Моревна, превратились до рассвета в медведей, вывернув наизнанку доху, нацепив личину звериную, а царевич мой волком обернулся, закутавшись в серый мех с головы до пят…
Я не выходила из своего терема, Иван мне запретил, сказал — неважно, кто звать будет, кто заговорит под окошком, молчать я должна. Ведь и так я темным проклятием помечена: я ведь рассказала ему все же в день Макоши обо всем — о водяном царе, о батюшкином обещании, о том, как откупиться он пытался, заплатив собою, о том, как матушку утащили русалки, как меня манят-зовут.
Все рассказала.
О том, что к текучей воде мне и близко подходить нельзя без сильных оберегов, о страшных снах своих, кои мучили с юности, пока Василиса не помогла прогнать мар.
Должен знать царевич, кто я такая, — нельзя обманывать. Если чисты его помыслы, то не простит он меня, что обманом замуж пойду, скрыв, что охотится за мной водная нечисть.
Удивительно, но Иван не обвинял меня ни в чем, лишь заботливей стал, с камушком сердоликовым просил не расставаться, я его в кожаный мешочек положила, на шею повесив, и добавила сухой полыни, чтоб запах ее горький русалок прогонял, ежели вдруг рядом они окажутся.
Скрипела дверь моя в Марьину ночь, половицы в сенях стонали, но я не выходила, сидела на лавке, прижимала Ваську-кота к себе, а он мурлыкал, успокаивал. После исчезновения Любавы он все еще тосковал, жаль животину.
Под окошком шепот раздавался — хриплый, звериный…
— Скорей отвори! — слышалось в Марьиной ночи жадное, стылое…
Кто это был? Неважно.
Не открывала.
Жгла свечи, верила, что все души людские, что заблудились в потемках, что путь утратили, смогут увидеть мой огонек и прийти на трапезу праздничную.
Ночь эта — великая, границы меж мирами сметающая, души предков и души тех, кто будет жить в будущем, кружат в черных небесах, бродят туманными тропами, все умирает, и все рождается вновь.
Я должна в эту ночь победить свои страхи, очиститься от зла и тьмы, войти в рассветную стынь обновленной.
На столе — миска с угощением для душ, у окна — свеча трепещет мотыльком, яблоки истекают медовыми соками, сладко пахнут, и белеют на лавке осенние нежные цветы, ломкие, хрупкие, я их нарвала в лесу за оградой, когда было у нас занятие, посвященное защите от магических нападений. Вот утихнет вой за порогом, сплету венок.
И нет в моем сердце сожаления или боли. Нельзя ни о чем тосковать, нельзя плакать. Двери распахнуты в сенях — вот и скрипят, видать, то души ходят… Когда отец был со мной, он всегда поминал предков, рассказывал о дедах да пращурах, чуров, что в очаге жили, к столу звал. Живы ли родители? Или и их души прилетят на трапезу ко мне?..
Шепотки начали доноситься из сеней, сквозняк коснулся занавесей, огладил холодной рукой мою щеку. Дрогнул огонек свечи, но не погас.
Тень скользнула в комнату — угловатая она была, юркая, как ящерка, то на стену заберется, то по притолоке промчится.
Я, в нее вглядываясь, прошептала:
— Не проси ни о чем… Возьми что положено и уходи.
На месте костров — зола, на месте лесов — вересковые пустоши. Кто знал, когда тень жила эта? Что она оставила по себе и что с собой принести может?.. Безымянная, молчаливая, скользнула она к миске, отведала угощения, и на миг показалось мне, что вижу я женщину старую — белы у нее косы, под бабий повойник спрятанные, пусты глаза, словно бельмами затянуты, нос крючком и рубаха из небеленого полотна. А пояс дивный, узорчатый. Оглянулась на меня — и исчезла, истаяла, словно дым от свечи.
А я поклонилась ушедшей, надеясь, что и меня когда-то так же встретит кто-то да накормит, обогреет. Скрипнули половицы, и стих вой — словно дух добрый прогнал кого-то с порога. Оберегает, видать, в благодарность за уважение.
В ночь эту, что соединяет всех, кто когда-то жил, кто сейчас живет и кто лишь родиться должен, все должны отведать угощения. Никого прогонять нельзя.
И я не боюсь ничего — ни тьмы, ни морока, не ищу защиты у Мары-Марены, не иду во двор, чтобы присоединиться к ряженым, не слушаю ничьих ночных бесед. Но и не зову светлых богов — нет сегодня их силы. Не боюсь теней, ибо знаю — не обидят они… Осень уходит вместе с шелестом листьев на холодном ветру, впереди — долгие зимние вечера, когда прясть да ткать положено.