Юлия Рудышина – Кащеева наука (СИ) (страница 20)
Но может, и хорошо, что забыла? Разочаровываться больно будет, это ж нужно было такому случиться, что я на царевича заглядываться начала.
И показалось по его хитрому прищуру, что понял он все. Докучливые взгляды девушек, которые и сами были бы не прочь с царским сыном сидеть да из рук его кашу брать, смущали меня, зато Василиса Премудрая подмигнула задорно.
Но все одно холодная зыбь меня коснулась — не понравились мне взгляды Любавы, которую я уж подругой почитать начала. Прожигала она меня глазами, и по всему видно — злилась. Что другие девки косо смотрят, что Добронрава прибить готова — с этим я свыклась, а вот от Любавы не ожидала. Не думала я, что она такая завистница, не думала и не гадала.
Каша вкус потеряла, напиток из хмеля и ягод сушеных простою водой показался, и я растерянно на соседку свою смотрела, не веря, что могла она так измениться. И глаза ее водянистые омутом казались погибельным. Вдруг как теперь до меня доберется родня ее подводная?.. Это же бед не оберешься!
Но вот ощутила я на себе взгляд Василисы — настойчивый да приветливый. И сразу будто камень с сердца упал, дышать легко стало, звуки и запахи вернулись, развеялась тоска.
И я уже с былым удовольствием огляделась, забыв про плохое, чтобы насладиться днем этим дивным. Осенины, Туасень, Радогощь — в разных краях по-разному называли праздник урожая, знаменовавший окончание работ на полях, праздник осеннего равноденствия. Уже не так высоко солнышко в мире людей, за пределами волшебной школы, не греют лучи Деда Всеведа, но так много он повидал на белом свете, что старику особый почет.
В этот день все ближе время долгой зимней ночи, когда метель кружевами белыми украсит дикие чащи, когда реки замерзнут, спрятавшись от взгляда Марены лютой. Скоро уйдет солнце за тридевять земель, чтобы весной вновь родиться на свет прекрасным юношей.
Урожай собран, деревья готовятся к зиме, наряжаясь в золото и багрянец, а на нашем столе — огромный медовый пирог в рост человека, его пекла Василиса Премудрая и ее ученицы, травницы да целительницы. Я лишь вздохнула, на пирог глядя, темных к таким делам не подпускали.
Догорала на поляне огромная соломенная птица, а Добронрава и богатыри из рода Святогора, нарядившись в берестяные маски и украсив себя цветами, разыгрывали на деревянном помосте сказку о витязе и подземном царстве, сказку об уходящем на покой солнце и близкой зиме. Скоро и прыжки через костер…
— Ты будешь со мной прыгать? — вдруг спросил Иван.
А я едва куском пирога не подавилась. Закашлялась, перевела дыхание.
И промолчала.
Ведь все знают, что это значит — что парень девушку под свое крыло берет, что невеста она его.
— Ты, Ванечка, не спеши, — вдруг из-под лавки высунулась костлявая мордочка жены моего домовика, кикиморы болотной. — На нашу Аленку роток не разевай! Пока с батюшкой-царем не переговоришь, не смей позорить девку!
И скрылась.
А у меня щеки огнем горели.
Иван достал из корзины с фруктами пару наливных яблочек, протянул одно мне.
— А вот и поговорю! — заявил уверенно.
Пылали священные огни, а мне отчего-то стало страшно — не принесет добра эта любовь, разве ж захочет царь наш на троне темную ведьмарку видеть? Да еще и проклятую, водяному обещанную…
Нужно Ивану правду рассказать.
— Говорят, от ее взгляда леденеет и стынет сердце, а от прикосновения иней появляется, цветы снежные распускаются. Много чего о ней говорят, да вот хорошего мало, — ворчал домовой, гладя по спине кота Ваську, который урчал громко, довольно.
— А как ее к нам тогда допустили? — удивилась Любава, сидя у окошка да косу плетя.
Надо же, заговорила со мной, а то все отворачивалась да губки поджимала, глаза отводила. После праздника урожая, когда все заметили внимание ко мне царского сына, соседка отмалчивалась, делая вид, что меня и вовсе в горнице нет, седмица уж прошла с того дня.
А может, дело в том было, что Иван куда-то запропастился и его странное очарование поуменьшилось? Вот солнцем готова поклясться — нечисто тут, будто бы он чары какие использует, раз уж все красавицы местные с него глаз не сводят. Хотя, может, кровь его царская и была тем самым колдовством, что девчат ворожило? Кто ж не захочет в золотой парче ходить да в теремах дивных жить?
А то, что он меня звал через костер прыгать, — так я ж не совсем дикая, понимаю, что у чернавок права голоса нет, не привык, видать, царевич, когда ему отказывают.
— Заснула ты иль как? — недовольный Любавин голос вывел меня из задумчивости.
— Тебе-то что? Марью Моревну небось не к вам допустили-то, — вздохнула я, поднимаясь с лавки — душно стало, тошно, захотелось на воздух.
— Если до сих пор обижаешься, — сверкнула глазами моя соседка, резко перебросив косу за спину, — так пойми ты — нехорошо было так явно с царевичем миловаться!
— Не миловалась я с ним! — вспыхнула я и бросилась из горницы. Не чуя ног, сбежала по ступенькам, но вдруг будто на стену напоролась. На черном бархате небес светились ярко созвездия, и ветер доносил сосновый терпкий дух из-за заборола. Ни души вокруг нашего с Любавой терема, и в траве лишь чуть слышны песни кузнечиков да трескотня сверчков. Отчего же меня невидимая стена от сада отгородила?..
— Нечаво шастать по ночам! — послышался голос Митрофанушки. Домовик показался на тропинке, ведущей в сторону избы, где травницы зелья лечебные готовить учились, и в сумраке он показался просто тенью среди множества других теней. — Спать надыть ночами, а то удумали…
Я покорно вернулась в сени, а там уже стояла Любава, хмурилась, руки на груди сложив.
— Ты подумай о том, что завтра тебе встреча с мороком зимним предстоит, — сказала она тихо.
Из горницы выскочил кот, потерся о ногу хозяйкину, но с меня глаз зеленых не сводит.
— Не может такого быть, чтобы вред она причинила кому, здесь же Василисы царство… — так же негромко ответила я. — Неужто осмелится пить силы людские?
— Если Кащею обещали плату, так, может, и ей тоже? Айда в избу…
Повернулась, пошла к двери, я следом. А затем Любава мне и рассказала все, что от батюшки слыхивала — он в свое время в плену моровом побывал, едва выбрался из ледяного терема, что стоит на границе между Явью и Навью.
— Марья Моревна много имен имеет — Марой ее еще кличут, Мареной… и Смертью. Она — зимняя стужа и морок холодной ночи. Любит она прясть и ткать судьбы людские, и нити этих судеб в ее костлявых руках.
А еще сказывают, что она невеста Кащея, наставника по воскрешению мертвых, проводника в навий мир, но не больно рад он тому, хитростью Марья его обольстила, но что он получил в обмен на свою свободу, про то никто не знал.
Почему-то после того, как Любава рассказала о жениховстве Кащеевом, мне тоскливо сделалось, хотя отчего ж меня это волновать должно? Но в ночи, за окнами терема, видела я лунноволосого витязя с пронзительными синими очами, он глядел на меня с черных небес, и сердце билось сильнее.
А Любава дальше сказывала… Мол, живет Марья во дворце из искристого льда, дружбу с Ягой водит, отдавая ей души людей, а взамен старуха позволяет богине смерти царить в навьем мире.
Зима — это и есть Марья Моревна, дивная королевна, и длинными темными ночами она безраздельно властвует над русской землей, до краев наполняя Навь душами тех, кто замерз в холодной ночи, кого увели колдовская метель да вьюга чародейская. Она не пленница Нави и никогда ею не была, что бы там ни говорили… Посланницы ее по всему миру бродят-ходят, принимая обличья человека, которого заморочить надобно, могут и о смерти скорой упредить.
— Так что, коль встретишь своего двойника, знать скоро помирать… — закончила Любава свой сказ.
Спать мы легли поздно, долго еще сидели у лучины да в ночь вглядывались — словно бы ночницы, верные помощницы моей наставницы, могли к нам проникнуть да сон наш украсть, подменив кошмарами жуткими… Не сказывала я про то, но продолжала среди облаков, освещенных луною, видеть узкое, скуластое лицо Кащеево — то, тайное, которое он от учеников прячет. И страшно оттого было, и в то же время весело, но какое-то жутковатое было это веселье, словно я гляжу на хоровод волшебниц-вил, которые меня тропою дивьей увести могут. Заплутаю среди миров и времен, вовек дорогу не найду назад, буду кружить в зачарованном тумане среди белых птиц.
Они мне и снились — с опереньем мягким, которое серебром отливало, с шеями длинными и изящными, с глазами алмазными. Танцевали птицы на берегу, заросшем лютиками и незабудками, травой молодильной, и сладкие ароматы кружили мне голову, и жемчужные колокольчики ландыша звенели хрустально, когда касался их ветер. Дивный сон, хороший.
А наутро пришлось мне идти в северную сторону, туда, где не было теремов ярких расписных да клумб с пышными цветниками, туда, где среди ельника да осинника несколько изб на курьих ногах стояло. Судя по указательным камням, именно там нас должна была ждать наставница, встреча с которой больше всего страшила.
Возле перекошенной избы, на крыше которой темнел мох и зеленела трава, я и увидела высокую красавицу с черными косами, синее платье ее сверкало на фоне черного ельника, словно было колотым льдом украшено. Лазурные ленты в косах, белые кружева ажурные на платье, самоцветы по подолу вьются чудным морозным узором, на груди — бусы из жемчуга… Не была наставница старухой, да и излишне худой тоже не была — видать, может любой облик принимать. Кожа ее была белей снега, глаза — черная ночь колдовская. Вся она — воплощение холодного достоинства, величавая, изящная.