Юлия Риа – Проданная чернокнижнику (СИ) (страница 16)
— Ты все поняла, Эвелин?
— Да-да!
Что же тут непонятного? Беречь подарок, никому не показывать. Я ж не маленькая
— знаю, как хранить секреты!
Папа снова смотрит долго, хмурится. Я тоже начинаю хмуриться. Он что, передумал отдавать мне монетку? Или ему тоже хочется погладить Бигда?
Папа качает головой и все же надевает мне на шею монетку. Прячет ее под одежку и поправляет этот дурацкий шарф. Уф, теперь не снять. Пообещала же.
— Как думаешь, далеко еще? — спрашивает мама.
— Нет, через полчаса остановимся. Но ненадолго, — тут же добавляет он. — Мы не можем медлить.
Мама кивает. Они снова хмурые. И даже Бигод их не радует. Странно. Разве этот толстяк может не радовать? Он же такой пушистый и мягкий! И мурчит громкогромко! Я забираюсь на лавку к Бигду и принимаюсь наглаживать рыжий бок.
Мы едем долго. Очень долго, но наконец останавливаемся. Папа хотел посадить Бигда обратно в корзину, но я упросила оставить его мне. Я же большая, я справлюсь! И папа это знает.
На улице темно и холодно. Бигод прячет нос в моем колючем шарфе. Вот смешной! Папа с кем-то разговаривает. Мама постоянно оглядывается. Интересно, разве ей хоть что-нибудь видно в такой темени? Нас приглашают войти внутрь какого-то дома. Он мне не нравится — там грязно и плохо пахнет. Но зато там горит свет. Внутри много столов и лавок, но все пустые. Еще бы! Темно ведь, поздно. Все наверняка спят, как маленькие.
Мы садимся за стол, я спускаю Бигда на лавку. Глажу мягкий бок и чешу за ушами. В доме тепло, дурацкий шарф теперь мешает еще больше, но я терплю. Я ведь обещала.
Папа просит принести поесть. Мама снова хмурая. Гладит меня по голове, но даже не смотрит на нас с Бигдом — только на дверь. И чего в ней может быть интересного? Я тоже принимаюсь ее разглядывать. Смотрю долго, старательно, все пытаюсь понять, чем она так нравится маме?
Еду приносит толстая дама. Точнее, хочется назвать ее словом, которое я слышала от нашего конюха — «баба». Папа говорит, это грубое слово, и повторять его нельзя. Но как звать тех, кто совсем не похож на опрятных дам? Она мне не нравится. Вот и Бигод на нее шипит. Стоит ей подойти еще ближе, как Бигод спрыгивает на пол. Я спрыгиваю следом. Нельзя его упустить! А то папа подумает, что зря мне поверил и перестанет разговаривать со мной, как со взрослой.
Глупый Бигод бежит к самой двери. Тут кто-то входит, а Бигод юркает в щель.
— Стой!
— Эвелин!
Мамин крик я почти не слышу — сама кричу громче, пытаясь вразумить рыжего толстяка. Он бежит быстро, но и я не отстаю! Папа точно меня похвалит, когда я вернусь с Бигдом!
В темноте кота плохо видно. Но я все же догнала и отыскала его в углу какой-то постройки. Тут сыро и пахнет еще хуже, чем в доме. Надо возвращаться, иначе мама снова будет хмуриться — она не любит, если я пропадаю надолго. Почему-то боится.
Ух, а по снегу-то тяжело идти! А когда бежала и не замечала вовсе. Толстый Бигод сидит на руках, вновь уткнувшись носом в шарф. Найти дорогу обратно легко — нужно только идти на свет. Ого! Далеко мы с Бигдом убежали!
— Вот сейчас из-за тебя заругают нас обоих, — бурчу я на него. — Вернемся, посажу в корзину! Вон, слышишь, уже мама кричит. Явно злится… Эх, точно достанется.
Холодный ветер заставляет Бигда дрожать, и я обнимаю его крепче.
— Не бойся, — шепчу уверенно. — Долго ругаться они не станут.
Чем ближе дом, тем более вытянутые тени изрезают снег. Совсем как линии на моем медальоне-монетке. Но только почему-то, глядя на них, становится страшно. Голые деревья качаются, скрипят недовольно. Свист ветра звучит рассерженно. И мама почему-то больше не кричит. Увидела, что я иду? Тогда надо поторопиться!
Возле порога снег весь в красном. Я останавливаюсь, не решаясь сделать последние шаги — пройти по грязному снегу и толкнуть скрипучую дверь. Но вдруг она открывается сама. Появляется кто-то большой. Свет из-за его спины яркий, и я не вижу лица.
— Проклятье! — низкий голос хрипит. — Ты не говорил, что они с ребенком!
— Думаешь, мне кто сказал? Заказ был на Ронвальда и его бабу.
Бабу? Он знает нашего конюха?
— Валим давай, пока никто не засек. Мочи девку и вперед.
— Не подписывался я на такое! Детей не трогаю.
— Тогда забирай. Или брось ее тут, сама подохнет. Только рожай быстрее, недосуг нам лясы точить!
Тот, что стоит в проходе, делает шаг ко мне. Красный снег продавливается под его ботинками. Я отступаю, крепче прижимая Бигда.
— Тише, маленькая, не бойся. Я не обижу. Твои родители не смогут больше о тебе заботиться, теперь это буду делать я. Папа велел передать, чтобы ты вела себя хорошо и слушалась. Ты ведь уже большая?
Я останавливаюсь и важно киваю. Вот! Папа всем говорит, что я большая!
— Ну. иди сюда, — он сам подходит и подхватывает меня на руки, куда-то Не бойся, — повторяет тихо. — Дядя Лаур не обидит…
Глава 22
Тьма рассеивалась медленно. Густым туманом стягивалась к Самаэлю, обвивала его змеей и впитывалась в плащ. А может, и в саму суть чернокнижника — кто знает?
— Ты видел? — глухо спросила я.
Самаэль кивнул. Молча отошел к двери, открыл ее, взмахнул рукой, спуская новые черные ленты, и вернулся. Я следила за ним, не до конца осознавая, что он делает и зачем. В сердце поселилась пустота, пожирающая эмоции, мысли, чувства… саму жизнь. Пальцы не подрагивали, не сжимались в кулаки — я вообще их не чувствовала. И в то же время каждый миллиметр тела ощущала бесконечно тяжелым. Плечи опустились, спина согнулась, словно под грузом.
В дверь постучали, попытались было войти, но Самаэль криком приказал оставить поднос за дверью. Затем пошел и забрал его сам. Опустил на столик между нами, откупорил бутылку, шумно плеснул в низкий бокал, силой сунул его мне в руки.
— Пей, — не попросил — приказал он. Однако я не пошевелилась. — Эвелин, пей!
Я качнула головой. Тогда Самаэль забрал бокал, приник губами сначала к нему, а потом — к моим губам. Мне в рот полилась жгучая жидкость. Я закашлялась, оттолкнула Самаэля. Согнулась, пытаясь отдышаться, и вскинула на него гневный взгляд.
— Думаешь, так можно решить все проблемы? — я рывком вскочила с кресла. Тело словно забыло о слабости, с которой еще недавно так отчаянно боролось. — Считаешь, это весело? Снова потешаешься надо мной? Зачем, Самаэль? Ты купил мое тело у того, кто убил моих родителей, но не смей — не смей! — пытаться заполучить мою душу. Хватит… Самаэль, хватит… — мой голос дрогнул.
— Чего хватит, Эвелин?
— Хватит тайн, — я закрыла лицо руками. — Хватит ломать мою жизнь, хватит неизвестности… хватит темноты.
Руки Самаэля скользнули мне на спину и силком притянули к мужской груди. Я упрямо дернулась, попыталась вырваться, но Самаэль не отпустил. Напротив — прижал к себе еще крепче, едва ли не вдавил в собственное тело. В нос забились ароматы терпкого парфюма и уже привычного жженого дерева. Прижавшись щекой, я слушала ритмичное биение сердца Самаэля, искала спасения в этом звуке. Словно он, такой уверенный и сильный, может защитить меня от чудовищ, живущих во тьме.
Хотелось спрятаться. От них, от правды, от страха перед прошлым и будущим. От себя самой. Не думая, я раздвинула полы дорогой ткани и нырнула под нее. Укрылась плащом Самаэля, ощутила, как его тьма ожила, укрывая меня еще плотнее; как крепче сжались сильные руки. В груди рождался даже не плачь — вой. Я пыталась сдержать его, честно. Но не смогла. Он вырывался из тела, царапая горло, драл душу, словно обезумевший зверь, едва ли не выворачивал меня наизнанку. Ноги вмиг сделались ватными, колени подогнулись. Однако я не упала
— Самаэль не позволил мне этого сделать, продолжая крепко удерживать в кольце своих рук.
Не знаю, сколько я кричала. В какой-то момент сил просто не осталось. Я затихла, уткнулась в грудь Самаэля и еще несколько минут вслушиваясь в его участившееся сердцебиение. Потом он подхватил меня на руки. Отнес к дивану у окна, усадил бережно и, вернувшись к столику, вновь всунул мне в руки бокал. На этот раз я не стала дожидаться приказа. Зажмурилась и опрокинула в себя остатки. Сорванное криком горло обожгло, но невозможным образом дышать стало легче.
Самаэль взял бутылку и второй бокал, наполнил его, плеснул немного в мой и опустился рядом. Заговаривать не спешил. Я тоже молчала. Пустота в груди никуда не делась — она все так же тянула, болезненно пульсировала по краям, словно рана. Но теперь я не растворялась в ней.
— Как думаешь, — спросила через некоторое время, — зачем дяд… Лаур забрал меня?
— Может, подумал о сыне. Вы ведь ровесники? — Я кивнула. — А может, решил, что ты будешь полезна. Насколько я понял, все домашние дела были на тебе?
— На мне и тет… Шиде.
Было странно осознавать, что те, кого я последние тринадцать лет звала дядей и тетей мне никто. Не просто никто — чудовища, лишившие меня семьи.
— Нанять прислугу было бы дороже, — заметил Самаэль, глядя поверх бокала. Губы изогнулись в горькой ухмылке.
— Какая выгодная у него тогда выдалась ночь! И дело выполнил, и маленькую помощницу подобрал. Непонятно только, почему он меня продал, раз так замечательно все просчитал.
— Потому что я ему приказал, — ответил Самаэль и пояснил: — Деньги вторичны. Власть чернокнижника позволяла забрать тебя и без компенсации. Но я не хотел пользоваться этим правом в полной мере.