Юлия Резник – Скрытые чувства (страница 22)

 - Ах вот, что тебе напели? Думаешь, я с Ариной из выгоды? Хрен. Она мне нравится. Знаешь, какой там темперамент? А впрочем, откуда тебе знать… – смеется.

Я вырываю руку из захвата его пальцев. Каким-то чудом сохраняя спокойствие, ухожу, смерив Илью напоследок брезгливым взглядом. И я ведь понимаю, что он это сказал, лишь бы только меня задеть. Более того, я знаю, что нам было хорошо вместе, и что никакая я не ледышка. Я не знаю только, как мне справиться с тем, что это все осталось в прошлом. Я не могу... Стараюсь, но не получается. Боль душит меня и рвется из горла криком.

Я чувствую себя потерявшейся. Использованной и выброшенной за ненадобностью. Хоть чуть-чуть меня отпускает только рядом с Князевым. То, как он на меня смотрит, то, что он для меня делает – это все заставляет меня чувствовать себя… не то чтобы счастливой, нет. Но, по крайней мере, живой, а не мертвой. Мне рядом с ним спокойно. Я будто в коконе. Защищенная со всех сторон. С ним я не чувствую себя невидимой. И я почти верю, что все еще будет непременно хорошо. Я так себя раньше чувствовала, залезая к отцу на колени… Может быть, в Иване я его и ищу?

Князев плавно перетекает вниз и, прежде чем встать, гладит меня, раскрытую. Это так интимно, что меня накрывает новой порцией жара. И стыда. Я не стою, я просто не стою такого к себе отношения. Всем этим он возводит меня на какой-то недосягаемый пьедестал. А я же чувствую себя треснувшей мемориальной доской.

Свожу ноги. Перекатываюсь на бок. И к своему ужасу всхлипываю. Князев застывает посередине комнаты. Я вижу, как каменеют мышцы у него на спине и руках. И даже ягодицы поджимаются.

«А ведь он в изумительной форме», – понимаю я и реву еще горше.

Он оборачивается. И все так же голый возвращается в постель.

– Я причинил тебе боль?

Быстро-быстро качаю головой из стороны в сторону. Еще не хватало, чтобы он себя в чем-то винил!

– Тогда почему ты плачешь? Ты… жалеешь? Я поспешил?

Нет! Да… Я не знаю. Да и если бы знала – ни за что бы ему не призналась. Черте что! Я рыдаю просто взахлеб. И сколько ни стараюсь, не могу взять себя в руки.

– Дело не в тебе, – с трудом выдавливаю из себя.

– А в чем? Или в ком? Тебя кто-то обидел? Опять кто-то из преподавателей?

– Нет. Не обращай на меня внимания. Я просто расчувствовалась. Вспомнила папу… Ты мне очень его напоминаешь.

Князев удивленно вскидывает брови, возвращается в кровать и укладывается рядом со мной на бок. Мы лежим нос к носу на влажных, пропахших сексом простынях.

– Даже не знаю, что на это сказать. Думаю, вряд ли твой папа вытворял с тобой что-то подобное.

Я смеюсь сквозь слезы. Легонько толкаю его в бок. Утыкаюсь лбом в грудь. Потную, но пахнущую все равно приятно.

– Нет, конечно. Просто…

Он гладит меня по спине. Ведет чуткими пальцами вверх по позвоночнику и так же медленно спускается вниз. Почему я не люблю его так, как он того заслуживает? Почему я такая безнадежная дура?

– Просто что? – целует меня в макушку. И это тоже... тоже как будто от папы. Меня засасывает в воронку прошлого. Спазм перехватывает горло, и я, так и не найдясь с ответом, орошаю Князева новой порцией слез.

– Извини… – все, что я могу из себя выдавить. – Наверное, я просто переволновалась.

Скорее всего, так и есть. Все, что произошло, было и впрямь слишком волнительно. Не плохо, нет. Скорее, я была не готова к тому, что… это будет так горячо. К тому, что он будет таким требовательным. Доминирующим и бесстыжим. Я не была готова к тому, что все будет так по-взрослому.

– Хочешь, я приготовлю для тебя ванну?

– С пеной? – капризничаю.

– Если найду. Я, знаешь ли, не любитель ванн с пеной, – улыбается мне в волосы.

Я киваю в надежде, что мне удастся успокоиться наедине с собственными мыслями. Князев одним слитным каким-то хищным движением поднимается с кровати. Его гениталии на секунду оказываются на уровне моих глаз. Я стараюсь не смотреть, но все равно замечаю некоторые подробности. Например, то, что он опять возбужден, и в таком состоянии его впечатляющего диаметра ствол приобретает необычную изогнутую форму. Никогда прежде я не видела ничего подобного. Щеки опаляет жар и алыми неравномерными пятнами стекает на грудь.

Он выходит из комнаты, а я зажмуриваюсь в попытке понять, какие чувства во мне вызывает вид его обнаженного тела. Я боялась, что без наркоты не смогу преодолеть отвращения. Но нет. Ничего подобного. Он меня как заводил с самого начала, так и заводит. И вообще рядом с ним мне удивительно… нормально. И это чувство нормальности лишь усиливается с каждой проведенной вместе минутой.

Это ведь действительно нормально, когда мужчина готовит для тебя ванну? Когда он, сидя рядом, подливает в пузырящуюся воду джакузи еловый экстракт, обещая, что тот поможет мне справиться с нервами. Или когда он сам перестилает пропитанные потом простыни и кутает меня в плед? А утром, чертыхаясь, готовит завтрак…

Мне так хорошо в этом сотканном из заботы и слепого обожания коконе, что все мои тревоги сходят на нет. Я лежу в плетеном гамаке, натянутом между двух вечнозеленых деревьев, смотрю на проплывающие облака и понимаю, что уже тысячу лет у меня на душе не было так спокойно.

Переворачиваюсь на бок и гляжу на сидящего в садовом кресле Ивана.

– Что читаешь?

– Набокова, – усмехается он.

– Неужели «Лолиту»? – хулиганю я, подперев ладонью щеку.

– Не угадала. «Дар».

– Хм… Почитаешь мне?

Иван удивляется. Но послушно возвращается к тексту и действительно начинает читать с того момента, на котором, видимо, остановился. Я засыпаю, убаюканная легким покачиванием гамака, шелестом ветра в кронах и его тихим бархатным голосом.

Я готова целовать ему ноги за то, что он, будто понимая, как тонка сейчас грань, ничего у меня не прося, дает мне так много.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Меня будят звуки стучащего по разделочной доске ножа. Я лениво приоткрываю глаз. Князев в майке с глубокими вырезами на плечах и в трикотажных шортах что-то готовит на летней кухне, оборудованной под навесом.

– Тебе помочь? – кричу я, приложив руку козырьком ко лбу.

– Нет. Отдыхай.

Ну, отдыхай и отдыхай. Некоторое время я просто лежу, вслушиваясь в голоса и смех, доносящиеся с соседского участка. А когда становится скучно – открываю Инсту. И в одном из первых сообщений в ленте вижу… свою мать в компании одного мегапопулярного писателя! Ну и ну! Резко сажусь, отчего гамак наклоняется, и я едва не падаю вперед носом. Звоню матери, но та не отвечает ни на первый звонок, ни на второй, ни на третий. Мне хочется подробностей, а их нет!

– Жанн, давай за стол. Все уже готово.

Мы ужинаем с Иваном, болтаем. Я прошу вина, он приносит. Но сам не пьет и внимательно следит за тем, чтобы я не хватила лишнего. Аргументируя это тем, что у меня еще не вполне окрепший молодой организм. Что я еще расту, и мне вдвойне вредно. Показываю ему язык, но осекаюсь, поймав на себе его потяжелевший, понятно по какой причине, взгляд.

– Хм… Я же до матери так и не дозвонилась, – быстро перевожу тему и утыкаюсь в телефон. И не напрасно. Мама принимает вызов. – Ну, наконец-то! Я тебе весь вечер звоню! Где тебя носит?! Я уже не знала, что думать!

– Ну, во-первых, здравствуй. А во-вторых, что за срочность? Второй час ночи. У вас там что-то случилось?

– У нас? Да что тут может случиться? Скука смертная, – кошусь на Ивана, который смотрит на меня, сложив на груди руки. – А вот у тебя, я смотрю, жизнь бьет ключом. Рассказывай, как ты с ним познакомилась?! И почему мне ничего не сказала? Тоже мне – партизанка.

– Постой. Я не совсем понимаю, о чем ты?

– Вообще-то – о ком. О Тушнове, конечно. Я тебя сразу на его фото узнала!

–  И ты поэтому мне звонишь? Всего-то?

– Всего-то?! Можно подумать, ты каждый день тусуешься со звездами!

– Ну, может, и не каждый. И не тусуюсь я... Тушнов наш клиент. Вот и все.

– И как он? Ты с ним говорила? Он такой же красавчик, как на фото? У нас полкурса по нему сохнет.

Иван вздергивает бровь. Тянется к моим ногам, которые я водрузила на специальную скамеечку, обхватывает пальцами щиколотку и начинает поглаживать чуть выпирающую косточку. Ничего такого в этом вроде бы нет. Но меня что-то настораживает в его взгляде. Он как будто горит… Мне страшно остаться с этим взглядом наедине. Поэтому я затягиваю разговор с матерью, прошу ее взять у Тушнова автограф и всячески паясничаю по поводу его мифического гейства.

– Так что там за красавчик? – интересуется Иван будто вскользь, стоит мне отключиться. Спокойный голос, спокойные движения… Так почему же мне кажется, будто меня заперли в клетке с волком, который бьет хвостом по бокам и скалит зубы?

– Да так. Один писатель. Дмитрий Тушнов. Ему фирма матери организует отдых на Занзибаре.

– И что же? Тебя тоже не миновала эта хворь?

– Какая хворь? – я удивленно хлопаю ресницами.

– Ты ж говоришь, что у вас полкурса по нему сохнет.

– Нет.

– Не сохнет?

– Не сохну я! Постой… это что сейчас было?

– А на что похоже?

– На сцену ревности, – я даже смеюсь – настолько дикими кажутся мои мысли, когда я их озвучиваю. А он… Он нет. Он не смеется.

– Я не тот человек, который бы стал устраивать сцены ревности.

Я моргаю. Понимая, что да… Он не станет устраивать сцен. Он просто перегрызет глотку. За то, что считает своим.