Юлия Резник – Потерять горизонт (страница 15)
Я же решаю написать Герману сообщение. В конце концов, мы взрослые люди.
«Умерла мама. Летим в К* прямым рейсом в 6:40. Дима со мной. Не смогли тебе дозвониться».
Последнее предложение стираю, ибо это очевидно — достаточно заглянуть в журнал вызовов. Я все делаю правильно, потому что в аэропорту толком нет связи. И по факту то была моя последняя возможность как-то объяснить мужу наше внезапное исчезновение.
— Голодный? Можем перекусить. До самолета еще достаточно времени.
Дима, набычившись, качает головой — нет. Я пожимаю плечами. Самой мне тоже кусок не лезет в горло. Сажусь рядом, устремляя взгляд в окно, из которого открывается панорамный вид на взлетную полосу. Так странно… У нормальных людей аэропорты обычно ассоциируются с чем-то приятным. Например, с отпуском и предстоящими приключениями. А у меня и тут все через жопу.
Цепляюсь взглядом за разметку, чтобы зацепиться хотя бы за что-то. Вокруг телетрапа снуют люди в форменных светоотражающих жилетах, в кафе за спиной оживает кофе-машина, бегают дети… И будто нет в этом мире ни смерти, ни развода, ни дурацких решений вроде противозачаточных таблеток в ванной.
Я же чувствую себе роботом, у которого что-то перегорело внутри после мощного скачка напряжения. Димка сидит рядом, сжав челюсти, и делает вид, что ему всё равно. Его истинное состояние выдает судорожно дергающийся нерв под глазом. Я замечаю это и отвожу взгляд, будто подглядев что-то запретное.
А минут через сорок мы поднимаемся на борт. Механически нахожу своё место, хочу убрать чемодан на полку, но Дима выхватывает тот из моих рук и, окинув меня полным презрения взглядом, делает это сам. Ну, ладно. Он прав. Я действительно не подумала, что не зря мы его воспитывали.
Застегиваю ремень. Прикрываю глаза. В голове бардак — морг, документы, гостиница, похороны, квартира... С чего начинать? Не имею ни малейшего представления. Как бы проще все было, если бы с нами поехал Герман. Я одновременно ненавижу его за молчание и отчаянно хочу, чтобы он появился, как всегда, чтобы избавить нас от всех бед.
Самолёт начинает рулежку. Меня укачивает. Я сутки не спала, и мои силы внезапно заканчиваются. Меня, как тяжёлым одеялом, накрывает усталостью. Засыпаю, кажется, еще до того, как мы отрываемся от земли. И это, пожалуй, единственный положительный момент за все это время.
Просыпаюсь, когда начинают разносить завтрак. Даже что-то в себя заталкиваю. А что не влезает — сметает Димка. У того аппетит — на зависть. Растущий организм. Подкрепившись, снова проваливаюсь в дрему.
Родные края встречают весной. Это даже смешно. Я ожидала серость, грязь, остатки снега. А тут уже трава.
Какая-то бесстыдная, чужая нормальность.
Первым делом мы с Димкой едем в гостиницу, потому что я не хочу, не могу сразу ехать в морг. Заселяемся быстро. Видимо, у нас на лицах написано, что держимся мы на честном слове. Затащив вещи, Дима плюхается на кровать и отворачивается к стене. Я стою посреди комнаты, понимая, что как бы мне ни хотелось к нему присоединиться, нет времени разлеживаться. Морг не будет ждать, пока я отдохну и соберу мысли в кучу.
Наспех приняв душ, переодеваюсь и, предварительно созвонившись с соседкой, которая все это время держала руку на пульсе, еду в морг. А там всё как в дурном кино. Холод. Слишком яркий свет. Запахи... Бр-р-р. Опознание.
Это однозначно моя мать. Только более измученная и исхудавшая. На фоне дистрофично худого тела пропитое лицо выглядит неестественно одутловатым, но это определенно она, да.
С чего накатывают слезы? Не знаю. Видит бог, эта женщина не была мне хорошей мамой. Но все же…
— Тише-тише, девочка, ну что ты? Пойдем, тебе еще справку о смерти получить надо бы…
У меня нет сил. И хорошо, что со мной Лидия Петровна, она все берет на себя, мне остается лишь ставить подписи в каких-то бумажках и платить.
— Ну, вот и все. Теперь бы поминки пережить… С квартирой уже придумала, что будешь делать?
— Продавать, — пожимаю плечами.
— Много за нее не выручишь, Дан. Наверное, догадываешься, в каком она состоянии.
— Не страшно.
— Ну, ты все ж хоть одним глазком на нее взгляни…
Как Лидии Петровне удается меня уболтать туда поехать — не знаю. Подъезд, кстати, выглядит вполне прилично — видно, недавно здесь, наконец, сделали ремонт. Дверь открывается тяжело. Ключ будто сопротивляется. Внутри абсолютное запустение. Даже в моих нерадостных воспоминаниях было лучше. Хотя я вижу, что соседи старались как-то привести это помещение в божеский вид. Например, вынесли мусор — я не вижу ни бутылок, ни консервных банок. И даже протерли полы, вон же — тазик и тряпки. Жаль, что все эти старания напрасны.
Меня накрывает мутной смесью стыда, отвращения, вины, ярости, жалости... А еще ужаса от того, что когда-то я жила здесь и считала это если не нормой, то где-то около.
Господи, как же хорошо, что в моей жизни появился Файб! Если бы не он, меня настоящей не было бы! Той меня, которая четко уверена, что достойна самого лучшего. И никак иначе. Он же спас меня! Вытащил из болота как раз тогда, когда я была близка к тому, чтобы сдаться и тупо в нем утонуть. Подставил плечо. И с тех пор я, оказывается, так привыкла, что мне есть на кого опереться, боже... Я так привыкла, что сейчас бы отдала все на свете, чтобы он оказался рядом.
Стоит додумать эту мысль, как за спиной раздается резкий скрип половицы. Я оборачиваюсь и не верю своим глазам. Потому что в дверях ожившей мечтой стоит Герман собственной персоной.
Глава 11
Сознание возвращается рывками. А кажется, лучше было бы сразу сдохнуть. Не помню, чтобы у меня хоть когда-нибудь так сильно болела голова. И эту боль лишь подхлестывают сухость во рту и мерзкий запах перегара.
Открываю глаза и тут же зажмуриваюсь. Свет невыносимо режет глаза. В груди неприятно холодеет. Где я, мать его?
С трудом превозмогая боль, принимаю вертикальное положение. В висках простреливает так, что приходится выждать и хорошенько проморгаться, перед тем как сделать следующий шаг. В памяти конкретные такие провалы. Я судорожно пытаюсь восстановить вчерашнее по кускам. От напряжения бросает в холодный пот.
Пивная. Барная стойка. Янтарный стакан. Появление докторицы…
Ебать!
В ужасе поворачиваю голову. Подушка рядом смята, но не так, как бывает, когда ночь была… Ну, когда была ночь. Простыня ровная, на мне одежда. Если ею можно назвать трусы, то да. Какого черта здесь происходило? На ум приходит наиболее очевидное объяснение, от которого хочется самому себе врезать.
Резко сажусь, и мой горизонт накреняется. В глазах темнеет. Ловлю равновесие, упираясь ладонью в матрас. Дышу через нос, как учат пацанов при перегрузках. Помогает слабо. К счастью, замечаю на тумбочке стакан воды и два блистера с таблетками. Заботливо. Но чёрт бы побрал эту заботу! Меня от неё коробит.
Скрипит пол. Я вскидываю голову.
В дверях появляется Кравцова.
В лёгком пеньюаре, будто это… нормально.
— Доброе утро.
Я что-то хмуро бурчу. Хватаю блистер, закидываю в рот сразу три таблетки и запиваю водой. Вода прохладная. Это немного отрезвляет.
— Как я здесь очутился?
— Я тебя приютила.
О, мы уже на ты? Резко оборачиваюсь.
— У меня есть дом.
— Ты сказал, что не хочешь туда возвращаться, — пожимает плечами. — Кофе? Или хочешь позавтракать? — меняет тему.
Я сглатываю. Мне хочется спросить прямо, было ли у нас что-то, но язык не поворачивается. Всё, что касается вчерашней ночи, как минное поле: шаг — и гребаный взрыв. Остается надеяться, что в том состоянии я был просто не способен ни на что такое… Особенно учитывая, что накануне у меня был качественный трах с любимой женщиной.
— Нет. Я домой.
— Может, хоть в душ сходил бы?
Эта… докторица, преспокойно отхлебывает свой кофе и выгибает бровь. Бля... Как же мерзко, а? Ну, нет… Мне бы такое и в голову не пришло. Она вообще не в моем вкусе. Но к чему это предложение?
— Обойдусь.
Я встаю, переступая босыми ногами по холодному полу. Колени чуть подгибаются. Беру с кресла джинсы, натягиваю, путаясь в штанинах, как стыдливый подросток. Футболку не нахожу, и от этого неловкость становится почти физически ощутимой. Кравцова не спешит мне оказать помощь в поисках барахла. Надеюсь, я не дошел до того, чтобы срывать с себя рубаху в порыве страсти.
— Где мой телефон?
— Там, где ты его оставил. В коридоре.
Выхожу из комнаты, сразу же нахожу брошенный айфон. Хватаю его и будто обжигаюсь. Экран оживает. Пропущенных… много. От Даны, Димки, от Дашки! Пальцы немеют. Сразу же понятно становится — что-то произошло. Иначе бы меня не искали всем колхозом. Господи.
— Послушай, Гер… Ничего же страшного не случилось, — подает голос докторица. Я вскидываю взгляд. Если баба не дура, поймет, о чем я смолчал.
«Умерла мама. Летим в К* прямым рейсом в 6:40. Дима со мной».
У меня в голове будто кто-то вырубает звук. Сердце делает глухой удар и проваливается в пустоту, как при отказе двигателя.
И тут на лопатку ложится чужая рука. Инстинкты срабатывают прежде, чем голова. Я стряхиваю ее конечность и резко отшатываюсь в сторону.
— Забудь, — хриплю, не уверенный, к чему это. Сгребаю ключи, бумажник. Оглядываюсь в поисках ботинок и куртки.
— Вот, — задирает нос Кравцова. Сейчас она не выглядит ни доброй, ни профессиональной. Впрочем, мне плевать.