Юлия Резник – Как во сне - Юлия Резник (страница 25)
– Честное слово, от того, что вы тут сидите, ничего не изменится.
– Я понимаю, – растер пекущие глаза. – Но переночую все-таки здесь.
– Может, кофе вам сварить? – покачала головой врачиха. – Кто-то из девочек принес пирожки. С капустой! Вы целый день ничего не ели.
– И не хочется. Если только кофе, да… Тут не откажусь.
Ноги в мягких тапочках практически бесшумно ступали по полу, когда Юлия Сергеевна уходила. Наверное, этому уделялось особое внимание. Пациентов хосписа не хотели тревожить, когда они отдыхали. Но в другое время здесь, как ни странно, кипела жизнь – даже устраивались фортепианные концерты и совместные чаепития. Римме бы тут понравилось. Если бы она попала сюда в качестве мецената, то наверняка бы пришла в восторг от того, на каком уровне здесь оказывается паллиативная помощь. В этом я был уверен практически так же, как и в том, что я ни черта не знал о ее чувствах в качестве пациента. Мою жену очень сильно изменила болезнь, да… Возможно, ее переполняла злоба, или агрессия. А может, до предела вымотавшись, Римма пребывала уже на той стадии, когда смерти с нетерпением ждешь.
Хуже только, если предстоящее ее пугало… Вдруг ей было страшно? Вот вдруг! Моей маленькой смелой девочке… и страшно. Не давая ей остаться наедине с этим страхом, я от нее и не отходил. День сидел рядом, два… Римма уже практически не приходила в себя. А когда приходила, то ничего не могла сказать. Просто смотрела затуманенным пустым взглядом перед собой, не проявляя никакого интереса к окружающей обстановке, и я не мог отделаться от чувства, что она парализована ужасом.
– Ваш кофе, я взяла на себя смелость плеснуть туда коньяка.
– Спасибо, – забрал огромную чашку из рук докторицы. Сделал большой глоток. – Ух ты. Больше похоже, что в коньяк плеснули немного кофе.
Юлия Сергеевна заулыбалась:
– Ну, раз вы еще способны шутить, значит, все не так плохо, – она ободряюще сжала пальцы на моем плече.
– Да какие уж тут шутки? Крепко, зараза… Я вам теперь бутылку должен.
– Перестаньте. Этого добра у любого врача – вагон. Не оскудеют мои запасы.
Я уже хотел вернуться в палату, когда из соседней вышла девушка с малышом на руках. Не знаю, сколько тому было. Может, полтора года, может, два. Я залип на его улыбающейся мордашке. Или ее. Так сходу было не разобрать.
У меня мог бы быть такой же.
Но не случилось.
Какая же лютая херня – это утверждение, что отцовские чувства возникают со временем. В нашего с Улькой ребенка я влюбился мгновенно. Точнее, в одну только мысль о нем, ведь никакой уверенности в том, что она забеременела, у нас до последнего не было.
Так вот, возвращаясь к теме сомнений… Я же понимал, что нужен Уле. Осознавал, что это сложное время ей будет гораздо легче пережить рядом со мной. Но я не мог оставить Римму. По факту это был выбор без выбора. Мое сердце рвалось на части, а вина поджирала ошметки, не оставляя шансов когда-нибудь залатать раны. Или хотя бы себя простить.
Никогда… Никогда в жизни я не чувствовал себя настолько беспомощным. Ситуация требовала от меня принятия и смирения, которых я не мог в себе отыскать. Потому что я… Ладно. Хрен с ним. Пожил хорошо, хватит. Но Уля… Ей-то эта боль зачем? Зачем ей переживания? Нервы, слезы. За что? Согласен, это самый глупый вопрос из возможных. Но, тем не менее, его себе задает каждый человек, оказавшийся в патовой ситуации. Я не исключение. Да и Уля наверняка не раз им задавалась. Искала какую-то причину в себе. И чем черт не шутит, возможно, даже, глупая, находила! У меня мозг взрывался от того, что я не мог ее разуверить – настолько это было неправильно. Не находил времени даже просто поговорить. Узнать, как она.
Если бы еще месяц назад мне кто-то сказал, что наступит день, когда я буду разрываться между двумя женщинами, я бы рассмеялся ему в лицо.
Допив кофе, прилег в палате Риммы на диванчик. Зачем-то открыл Улькину страничку и вдруг увидел ее онлайн.
«Почему не спишь?»
Девочка не ответила. Обиделась. Ну, это понятно. На ее месте даже святая бы сдулась.
Проворочавшись, я все же забылся тревожным сном. Проснулся от какой-то непонятной суеты. Римме опять стало плохо.
– Она уходит.
Вот так уверенно. Так просто… Она уходит.
Давя дурацкое желание заорать – она уже ушла, давно ушла, вы что, не поняли, я подошел к кровати. Опустился на колени. Взял прохладную руку Риммы в свою, уткнулся в нее лбом и заплакал так горько, как не плакал, кажется, никогда. Слезы лились из глаз, сопли стекали по усам на бороду. Плечи тряслись так, что кровать подпрыгивала. А из глубин души рвались совершенно нечеловеческие звуки. И никак это было не обуздать. Никак не пережить по-другому. Тут либо захлебнуться чувствами, либо выпустить их. И кажется, мне даже позволили прорыдаться без свидетелей, проявив удивительную тактичность.
– Эльбрус Таймуразович, все. Нам нужно зафиксировать смерть…
Это был полнейший сюрреализм. Выбирать цветы на похороны одной женщине и букеты, чтобы хоть так поддержать другую. Организовывать поминки по жене и завтраки-ужины для той, которая совершенно неожиданно стала моей любовницей, заплатив за эту ошибку самым дорогим. Держать под контролем прессу, отбиваться от нападок и попыток сместить меня с должности, пользуясь моментом, когда мне было совершенно не до работы.
Я был полностью опустошен, когда все наконец-то закончилось. Я так долго во все впрягался и рвал вперед, что тупо не понимал, что мне делать дальше.
– Сыночек, может, ты бы отпуск взял?
– Зачем? – обернулся к матери.
– Отдохнул бы. Домой приехал. Мы бы тебя с сестрами отогрели…
– Нет, мам. Дел полно. И так столько пропустил. Может быть, теперь летом.
– Загонишь себя. Смотреть на тебя больно. Один нос остался…
– Ты преувеличиваешь, – криво улыбнувшись, поцеловал маму в лоб. Она тяжело вздохнула.
– Неужто правду говорят, сынок?
– О чем?
– О тебе и твоей секретарше.
– Мама! – вмешалась одна из сестер. – Мы же договорились в это не лезть.
– А как не лезть, когда имя моего сына и любимой невестки на каждом углу полощут из-за какой-то девки?!
– Это все неправда. Уля – порядочная девочка. Если кто и пострадал в этой ситуации ни за что ни про что, то только она.
– Ну-ка посмотри на меня. – Мама обхватила мои бородатые щеки сухонькими ладошками: – Что же ты с такой горячностью ее защищаешь, если сказанное – неправда?
– Потому и защищаю!
– Ох, мальчик мой. Никогда ты не умел врать.
– В офис я еду исключительно потому, что за время моего отсутствия скопилось много работы. Уля вообще сейчас на больничном, не придумывайте. Лиан… – с отчаянием обернулся к старшей сестре. – Хоть ты ей скажи.
– Мам, они взрослые, сами разберутся. Давай лучше собирать чемоданы. И сообразим, чего Эльбрусу наготовить впрок. В морозилке у него мышь повесилась.
– Отличный план, женщина, – я с благодарностью приобнял сестру.
– Люблю тебя, братик. Горжусь тобой очень… Пусть что хотят эти гады пишут. Мы-то знаем, что ты у нас никогда бы так не поступил. Я тебя всем в пример ставлю!
У меня в ушах эти слова гремели всю дорогу до офиса. Как насмешка, ей богу. А ведь я сам еще совсем недавно считал себя абсолютно непогрешимым. Наказание не заставило себя ждать. Это ведь тоже своего рода тщеславие.
За время, что меня не было, в офисе ничего не изменилось. Все было на своих местах, и даже аромат кофе, которым меня встречала Уля каждое утро, витал в воздухе, как обычно.
Толкнул дверь в приемную. И обалдел.
– Уля?! Ты почему здесь?
– Работаю, – откашлялась девочка, не меньше меня, по-видимому, впечатленная встречей. – А вы?
– Дома тошно без Риммы, – отмахнулся. – Да и работы полно.
– Это точно. Всю неделю разгребаю.
– А как же больничный? Ты почему нормально не пролечилась?!
– Да мне и не назначали какого-то особенного лечения, а дома… Дома не одному тебе тошно, тут хоть думать некогда о… – Шумно вздохнув, Ульяна отвернулась.
– Прости.
– Ну хватит! Уже ведь решили, что никто не виноват в случившемся. Было и было.
Дулась? Или правда так думала? Ох, вряд ли.
– Я очень жалею, что не смог вырваться.
Уля кивнула, так и не обернувшись. Вздохнула пару раз…
– Спасибо за цветы и еду. Но я правда в порядке. Может быть, поработаем?
– Конечно. Перешли мне все зависшие документы. Как в соцсетях?
– Понятия не имею. Я в них не заходила.