Юлия Прим – В погоне за счастьем (страница 56)

— Кусь, ты меня возненавидишь… — обретая голос, выдыхает горячий воздух, иссушающий кожу. Закрепляя ладонь на затылке. Уходя пальцами вглубь прядей, заплетённые в свободный хвост. Соединяет нас лбами. Отбивая дыханием сбитый ритм на моих губах. Произнося более тихо:- А я не смогу тебя отпустить. После всего. Вообще не смогу. Понимаешь? Сомневаюсь, что и до утра из рук выпущу, стоит сбить последние пломбы с запретов.

— Я не справлюсь одна…,- шепчу, закусывая губы. — Я… Не знаю, как дальше быть… Дим… Всё рухнуло в миг… Помоги… Ты же говорил, что меня любишь…,- шепчу, сквозь ощутимую боль, что приносят эти слова.

— Ты не понимаешь, что со мной творишь…,- обвивает поясницу рукой, задирая на мне свою футболку, под которой на коже уже сжимаются пальцы. — Раздираешь на части. И продолжить нельзя и оставаться с трезвым рассудком, прижавшись к тебе уже невозможно. Рехнешься с тобой. А отпущу сейчас, — все и вовсе потеряет смысл…

— Ты обещал выполнить любое моё желание, — не видя смысла, настаиваю на своем. Я возлагаю на него слишком большие надежды? Нет, чёрт подери. Я больше и вовсе ни на что не надеюсь. Заполняю дыры во времени. Страшась отобрать его у себя, склонившись к решению свести счёты с жизнью.

" Бесполезно..", — последняя разрешённая себе мысль перед тем как его губы ложатся поверх моих, лаская без видимого напора. А я стараюсь больше не думать. Ни о чем. Стараюсь опустошиться вместе с движениями его пальцев, то плавно, то излишне резко, избавляющих от остатка одежды. Белоснежного кружевного белья, точно в насмешку, выделяющегося на темном полу светлым," чистым " пятном.

Подаюсь вперёд, позволяя взять себя на руки. Уложить на широкую кровать кажущейся миниатюрной в пространстве комнаты. Позволяю обрамить себя прохладным шелковым простыням, в которые оказываюсь вдавлена под весом навалившегося на меня тела. Обжигающего жаром, разрастающимся в местах соприкосновения кожи.

Верховцев не забалтывает меня бессмысленными признаниями. Не разбрасывается пустыми обещаниями, что померкнут к утру. Он не говорит со мной вовсе. Да и я абстрагируюсь, не стараясь что-то услышать. Чувствуя всё о чём он молчит в каждом прикосновении. Непривычно нежном. Несвойственном ему… Нестыкуемом с заявленным образом. Ассоциирующимся больше с… Непозволительное сравнение, пришедшее в голову. Обрамляю сильную шею руками, возвращая к своим чужие губы, планомерно исследующие каждый участок моего тела. Усиливаю объятия, безмолвно целуя его в ответ. Вкладывая в этот поцелуй всю нерастраченную нежность, от которой хочется избавиться, раз и навсегда оставив её здесь, в периметре чужой комнаты; вкладывая свою нежизнеспособную любовь, обещая себе отныне, не позволить кому-то дотрагиваться до своего сердца; вкладывая боль, выжигающую веру в мечты, запечатываюшую, раз и навсегда, возможность думать о будущем, оставляющую после себя способность жить одним днём. Вкладывая… Себя. Полностью. И без остатка. Не требуя. Не имея права требовать чего — то взамен. Димка заслужил. Поощрения. Или же подобного наказания. Все-равно. Пусть будет так как он сам решит. Он мужчина. А я… Я… Больше ничего не хочу. Что дальше..? Не знаю. Пусть. Сам. Решает.

Макс

— Привет, — протягиваю с неохотой, отвечая на повторный входящий, поступающий на телефон.

— Мась, ты дома? — начинает заискивающе, заставляя невольно передернуться от " милого прозвища", озвученного приторно сладким тоном.

— Донесли? — усмехаюсь, сухо отвечая:- На пути в офис. Должен сдаться до полуночи, чтобы утру стать свободным человеком.

— София, — отвечает без надобности. — Ты же знаешь, у нас с ней сохранились лёгкие и непринужденные отношения. Твоя мама ангел.

— Знаю. И ты тоже знаешь, что на моё послабление тебе рассчитывать глупо. Линка, у тебя своя жизнь. У меня своя. Сколько можно говорить об этом?

— Мась… — протягивает молящим, ласковым тоном. — Я всего то хотела попросить у тебя прощения. Мне рожать через пару недель. За руль уже нельзя. Трясусь в поезде в сторону малой родины, чтобы забрать маму к себе, да сдать последние документы на продажу квартиры…

— Поздравляю. Прощаю. Всё? — уточняю резко, желая поскорее завершить разговор. Смягчая дополнение более спокойным:- Маме привет передавай. Надеюсь у неё всё хорошо.

— Да, хорошо. Обязательно передам, — отзывается обиженно. — Я ненароком подумала, что возможно, больше никогда не вернусь в родной город. Мой мужчина не разделяет подобной сентиментальности, поэтому еду одна. Пусть и со всеми удобствами… Солнце, мне действительно это важно, понимаешь? С глазу на глаз. Не по телефону…

Она что-то ещё бубнит, раздражая слух отголосками всхлипывания, к которым я не привык. Да и той, что, буквально силой, выжимает из меня положительное решение, в обыденности не присуща эта плаксивость. С трудом верится, но, возможно, материнство и правда меняет… Вопрос, в какую сторону?

— Посидели бы в кафе, вспомнили былое… — доносится в трубке различимый обрывок фразы.

- Во сколько ты пребываешь? — перебиваю, слыша в трубке отголосок нервного хлюпанья. Называет время, замолкая, в ожидании моего ответа.

Выдыхаю, произнося:

— Лин, ты же знаешь, что такое завершающая стадия проекта. У меня за последние три недели ни сна, ни отдыха. Днём и ночью проверки на соответствие нормам и прочность по всем "ступеням".

— Именно поэтому я сама никак не дойду до декрета, — усмехается звучно. — А бросить проект- загубить карьеру.

— Довезу до мамы и на этом поставим жирную точку, — выдаю с неохотой. Ощущая себя свиньёй за желание прямо, не таясь, послать её к черту. Не выслушивая очередные, раздутые из ничего, доводы.

— Ты душка, Макс, — пропевает с улыбкой, меняющей голос. — Точку. Ты прав. Пусть это станет моим прощальным подарком.

— Линка? — выдыхаю резко, слыша в ответ настороженное " да?". — Ты же уже знала о беременности, когда в нашу последнюю встречу лезла ко мне под душ?

Молчание в трубке принимает затяжной характер, заставляя даже отдалить аппарат от уха, убедившись в том, что разговор ещё идёт.

— Макс, — выводит серьезно, без тени привычной игривости, или иных, сбивающих с мыслей, эмоций, — Я же сказала, что должна попросить у тебя прощение. Просто приедь. Ладно? Не уточняя " за что?".

Пробуждение выдалось крайне тяжёлым. И виной тому, явно, служил не принятый накануне алкоголь.

Димка успел покинуть постель и даже скрыться из виду, что достаточно трудно сделать, когда живёшь в полукруглой студии, где перекрытием к кухонной зоне служит, разве что, выдвинутая вперёд барная стойка. На ней, кстати, распространяя по всему периметру запах, сервирован завтрак, к которому совсем не хочется прикасаться, вылезая из своего многого убежища.

— Доброе утро, — слышится от окна, соседствующего с балконной дверью. Димка приближается медленнее, чем распространяется запах табака, тянущийся за ним невидимым шлейфом.

— Опять курил? — для чего-то уточняю, поджав под себя колени и удерживая, будто приколотив к себе насмерть, одеяло в районе груди.

— Пытался придумать, что тебе сказать, — парирует со смешком, грузно выдыхая. С кривой, кратковременной ухмылкой, прослеживает мою закрытую позу.

— Что надумал? — уточняю, после длительной паузы и безуспешной попытки спрятать от него глаза.

— Ничего стоящего, — заключает посредственно. — Всё, что ни скажу — воспримешь в штыки. Предлагаю позавтракать молча.

— То, что надо, — хмыкаю, невольно растягивая губы в улыбке. — Ты начинай, а я в душ. Постарайся за это время не передумать, ладно?

Кусь…,- сталкиваясь со мной взглядом, качает головой, имитирует жестом молчание.

— Я бы завернулась в одеяло. Если ты не против, — давлю, заставляя подняться с края кровати. — Иди, — прошу, явно, краснея. Понимая, чего следует ожидать на поверхности простыни. Чёрт… Угораздило же меня… Нет, не думать! Пожалуйста… Сделано и сделано… Лучше бы уж не с ним… Чтобы не гореть от стыда на утро, желая сдохнуть под тонким слоем, пропускающего свет, одеяла.

Судя по избитым, однотипным фразам из книг, моё внутреннее состояние, после " торжественного первого раза", не доходит и до нижней границы нормы, что уж говорить об отсутствии настигающего желания повторить. Пресловутое состояние " полета бабочек в животе", воспетое на каждом углу сравнение с эйфорией, вовсе вызывает отторгающий ассоциативный ряд с заражением паразитами, активно размножающимися внутри. Ведь, те же бабочки, по сути, не столь приятные на вид, либо же и вовсе пугающе страшные, гусеницы…

Пользуясь занятостью Верховцева, явно, специально отвернувшегося от меня, стоя на противоположном углу студии, оборачиваюсь одеялом, точно коконом, неловко стягивая с постели прохладный шелк, на мою беду, оказывающийся светло карамельного цвета. Комкаю в руках испорченную простыню, придирчиво оглядывая белый, девственно чистый матрац… Поражаясь своему идиотизму! Твою мать! С таким природным умением запарывать всё на корню, включая банальные сравнения , приходящие в голову, не то, что жизнь, профессия и то выбрана мною не та…

Подхватываю с пола белье, мужскую футболку. Верховцев, в отличие от меня уже успел переодеться и даже побриться… Запираюсь за одной из немногих дверей, внимательно оглядывая, ставшее в новинку, убранство. Вчера мне как-то не было до этого дела, а сегодня… Сегодня, так же, как и тому, кто сидя за барной стойкой ждёт моего возвращения, или же благодарит Бога за то, что наконец-таки исчезла с глаз долой, мне надо продумать. Хорошенько подумать…