Юлия Прим – (Не) молчи (страница 3)
У Миши квартира в центре. Мы с сыном должны были переехать. К нему. После свадьбы. Он говорил, что всё подготовит. Но, что теперь...
Сижу на постели и бездумно пялюсь в распахнутое настежь окно. Душно. И приторно. От всего происходящего за день. Качаю ребенка. Смотрю. Думаю.
Подвенечное платье с меня сняли в участке. Приложили к делу, как одну из улик. Позволили переодеться в то, что принесла мама. Под спортивными штанами так и осталось белоснежное ажурное кружево и пояс от чулок, что стыдливо выбирала для мужа. Он ведь старше и опытнее. Не хотелось упасть в грязь лицом.
Какая забавная аллегория, в сложившейся ситуации…
Я старалась предстать перед Михаилом безукоризненной в нашу первую брачную ночь. Сделать всё красиво и правильно для того, кто окружил за эти полгода неподдельной заботой. Кто баловал вниманием и подарками нас с сыном. Ощутимо любил. Казалось... Или это тоже было только иллюзией? А я пошла на поводу родителей, что мечтали скорее смыть позор с семьи и фамилии?
— У меня не было выбора, — доносится от окна. Тихо. Словно это и не голос вовсе, а моё взыгравшее подсознание. Память. Безумие.
Вцепляюсь пальцами в перекладину детской кроватки. Сжимаю. До боли в суставах. И ощущаю, как нарастает дрожь. Внутри. Выходит наружу. Сквозь кончики пальцев.
Напрягаюсь. Вся. Готовая... Прикрыть грудью сына?
Выпускаю нервный смешок, а тёмная фигура начинает движение от окна. В нашу сторону. Медленно. Плавно.
Сглатываю. И опять. Дыхание мгновенно иссушает орошенное горло.
— Поверь на слово, он был не достоин тебя, — пытается убедить мой оживший фантом. — А, уж тем более, Озерцов не достоин носить звание отца нашего сына.
— Уходи, — прошу болезненно тихо. Хочется себя ущипнуть, а руки не двигаются.
Если я и мечтала когда-то о том, чтобы он вернулся, то сейчас…
— Зачем, Ветерок? — ласкает слух некогда теплым прозвищем, а меня обдаёт диким страхом и холодом. Выстужает поверхность кожи, что успела покрыться сотней мурашек. — Ты меня ждала. Как и обещала. Ждала и молчала. Всё это время.
— Нет, — единственное рациональное на что только способна.
— Да, — переубеждает любимый голос.
Такого тембра и оттенка нет ни у кого. Такой уверенности и напора тоже.
Мужская фигура нависает над детской кроваткой. Глаза рассматривают очертания спящего ребенка.
Единственное освещение — отблеск луны. Хотя, с каждой секундой глаза всё более адаптируются и различают не только контуры, но и детали, мелкие: движение губ, полуулыбки.
— Ты никого не подпускала к себе, Ветерок. И к нему тоже. Ребята приглядывали. А мой мир всё это время крутился вокруг тебя. И лишь ты единственная была его эпицентром.
— Прекрати... Ты не имеешь права... Тебя не было..., — шепчу, глотая некоторые слоги на тихих всхлипах. Воздуха не хватает. И плевать, что окно позади него открыто.
Мужская ладонь тянется вперёд. Заходит над головкой ребёнка. Молниеносно перехватываю, сцепляясь в запястье стальной хваткой. Непримиримо смотрю, ноздри самопроизвольно раздувает от злости и слёз уже нет. Ни на глазах. Ни в горле.
— Я на два года оградился от мира крепкой броней, — начинает открыто, как прежде, и моя хватка заметно слабеет. Мы обещали друг другу быть честными. Мы обещали... многое из того, что, увы, не сбылось. — Ты единственная кто способен вызывать под ней волны мурашек. Ни с кем никогда не было так, как с тобой. С первого взгляда и по гроб жизни. Ты моя родная. Единственная. Любимая девочка. Я не причиню вреда. Ты это знаешь. Доверься.
— Доверилась однажды..., — невольно усмехаюсь, а руку держу. Сла́бо. Зато его пульс чувствую четко. Каждый удар. Размеренный ровный.
Говорят, при обмане оно резко стучит. Меняет амплитуды скачков. Здесь же... Идеальное спокойствие. Идентичная точность.
— Ты не вышла за него, Ветерок. Вся эта свадьба — бутафория. Считай это моим подарком тебе. Материальной компенсацией в довесок к тому, что всегда присылал на ребенка.
— Я не использовала..., — кратко перебиваю и прячу глаза. Сколько на этой карте сейчас? Совершенно не важно. Мне хватало того, что выделяли родители. Того, что зарабатывала сама, а он... И не отец официально.
Убирает руку, подчиняясь запрету. Плавно обходит детскую кроватку, перемещаясь ближе к двери. И ко мне, одновременно. Кровать не имеет высокой спинки. Она опущена вниз. На максимум. Для удобства. Я всегда просто перелезаю поверх.
— Два года назад, — против воли заставляет обращаться вслух, проговаривая фразы чётко, но слишком тихо. — В этой самой комнате ты стала моей женой. Перед Богом. И перед всем, что могло стоять за нашим знакомством. Перед нашим ребенком, который просто не мог не родиться от этого союза… Ты приняла моё кольцо. Дала обет меня ждать. Сама. Ветерок. Добровольно стала моей. Полностью и всецело. Как и я, до последнего вздоха, проклят тобой. Этот приговор ни отменить, ни обжаловать и уже ничем не исправить.
Подбирается слишком близко. Зажмуриваюсь, не двигаясь с места.
Выпаливаю привычное:
— Же-нь..., — и резко вздрагиваю. — Мне рассказали…
— Не спотыкайся, — неминуемо прикасается ко мне горячей рукой. Рисует узоры по щеке, собирая выбитые пряди за ухо. Я неумело собрала в пучок всё, что осталось от былого великолепия.
— Это моё второе имя. Там многим проще, привычнее.
— Ты его убил, — шепчу, не веря, что смогла это озвучить.
— Приблизил неминуемый исход. Все мы рано или поздно умрём, — философствует со вселенским уклоном. — На Озерцова поступил заказ. Если бы не взял, то исполнитель мог зацепить и тебя. А я бы хотел с тобой завершить этот путь не сегодня, на пять, шесть десятков попозже.
— Я уже не люблю тебя, — заявляю резонно. Поджимаю губы в виде железного аргумента.
— Любишь, — оспаривает кратким поцелуем по моим плотно сдвинутым. — После рождения сына ещё больше любишь, чем прежде. Ты сегодня даже не плакала по «почти что мужу», а я с тобой сотни раз умирал. И слёзы твои видел. Чувствовал.
— Не люблю, — тараторю упрямо.
— Мирочка, девочка моя, — вздыхает, словно успел устать объяснять мне избитые истины. — Я всегда попадаю в цель. Я меткий. Очень. Самый. Иначе бы не был сейчас рядом с тобой. И с любовью в тебя я попал. Сам. И тебя подсадил. Загнал в сердце так, что теперь и не вытащишь. Если бы только мог остаться тогда с тобой…
— Ты ушёл, Жень..., — мотаю головой, скидывая со щек его пальцы. Неминуемо возвращаюсь к сыну, проверяя взглядом дыхание.
— Я подписал контракт за сутки до нашего знакомства. Его уже нельзя было отыграть назад. А через пару дней попросту испугался, что могу сдохнуть и не оставлю рядом с тобой ничего после себя.
Зажмуриваюсь и мотаю головой, отгоняя мысли, образы и энергетику всех тех дней.
— Я любил этого ребенка за сотни дней до его рождения, — выводит он запоздало слова, которые я когда-то ждала. — Любил тебя. Все эти годы. И ждал. Новостей. Ежедневно.
— Они хотели убить моего мальчика, — выпаливаю отрешённо. — Все. Вокруг. Ругались на меня. Сильно. Мне оставалось лишь плакать и молчать. В конце концов от меня просто отстали.
— Мира, с кем ты там разговариваешь? — приоткрывает дверь мама и моё сердце ухает вниз, а потом разгоняется ни в себя от испуга.
— С Женей, — выпаливаю наблюдая, как темная мужская фигура едва ни слилась со стеной. Но, если добавить света его станет вполне возможно увидеть.
— Тебе плохо? — кратко осведомляется мама.
— Нет. Да. Нормально, — запинаюсь и подаюсь вперёд. — Хочу спать. И побыть одна. Пожалуйста.
— Забрать Женечку?
— Если можно, — киваю, а сама уже беру сына на руки. Стараюсь не разбудить. Прижимаю к груди. Крепко.
— Я боюсь оставаться с ним наедине. Сегодня слишком сложно. Таблетки...
Мама принимает ребенка на пороге спальни и молча уходит, позволяя закрыть дверь. А потом и вовсе тихо, плотно припереть её без зазоров.
— Верни фамилию. Это не повлияет на получение наследства, — первое, что слышу в кромешной темноте после света. Мужские руки без позволения начинают блуждать по моему телу. Не противостою. Позволяю случиться.
— Скажи, что хочешь носить одноименную с сыном. Ты же мой мирный ветер. Мой глоток свежести в этой жизни, — шепчет, загоняя мой разум в ловушку. Без сына эта комната вновь покоряется его напору. Одежда оказывается на полу. Внутренний хаос выходит наружу.
— Да? — хрипит в ухо, подлезая пальцами под белое кружево.
— Да, — отзываюсь в ответ. Сейчас «да». А что будет дальше…?
— Свадьба у тебя была бутафорская, — усмехается моя погибель. — Зато первая брачная будет что ни на есть настоящей.